Страница 4 из 22
— Свободные концы, — повторил Жила. — Интересно сказано.
Оля вскинула на него глаза. На этот раз она уловила интонацию. Тонкую, едва заметную. Не насмешку, нет. Жила смотрел на неё, и в его глазах, усталых, покрасневших от бессонницы и пыли, не было ни осуждения, ни жалости. Просто оценка. Холодная, деловая, диггерская. Ресурс или обуза. Помощь или проблема.
— Я не прошу многого, — пробормотала она, и голос снова приобрёл ту бархатную мягкость, которую я заметил в первую минуту. — Просто выведите меня отсюда. Наверх. Я… я буду благодарна. Я могу быть полезной.
Она чуть наклонила голову, посмотрела на Жилу из-под густых ресниц. Жест отработанный, автоматический. Я видел такие взгляды на обложках журналов, которые валялись в подсобке нашего склада. Девушка включила то, что умела лучше всего, обаяние. Направила его на Жилу, как прожектор, мягкий, тёплый, обещающий.
Жила моргнул. Потом усмехнулся. Коротко, одним уголком рта.
— Полезной, — протянул он. — Конечно. Ты, наверное, отлично готовить умеешь. Или медик прекрасный?
Оля сжала губы. Не обиделась, нет. Считала. Поняла, что обаяние не работает, и перегруппировалась, мгновенно, как боксёр после пропущенного удара.
— Я вам обузой не буду, — пообещала она ровно, без бархата. — Я понимаю, в какой я ситуации. Я не дура.
— Не дура? Это уже хорошо. Тогда не нужно со мной вот так…
Он неопределённо покрутил пальцем в воздухе.
— Глазки, голосок. Не поможет. Здесь другие расценки.
Она покраснела. В рассеянном свете фонаря это проступило отчётливо, как пятно краски на белом мраморе. Сжала кулаки на коленях, уставилась в пол.
— Извините, — произнесла она тихо. — Привычка.
Жила кивнул. Повернулся ко мне.
— Крот. Что думаешь?
Я думал несколько секунд. Потом выдал:
— Берём её с собой. Выводим наверх. Если за ней хвост, разберёмся. Оставлять нельзя. Сгинет девка.
— Мартынов?
Из сбойки донёсся голос:
— Согласен. Барышню бросать не по-людски.
Жила снова посмотрел на Олю.
— Идёшь с нами. Делаешь что говорят. Не визжишь, не плачешь, не задаёшь вопросов. Вопросы потом, наверху. Ясно?
— Ясно.
— И сними туфли. В них по шпалам не пройдёшь. Не дай бог ногу подвернёшь или сломаешь. Тащить не будем.
Оля посмотрела на свои туфли. Светлая кожа, металлическая пряжка, перемазанная чёрной слизью. Потом медленно расстегнула ремешки, сняла, поставила рядом. Ступни у неё оказались узкие, бледные, с аккуратным педикюром тёмно-вишнёвого цвета.
Я порылся в рюкзаке. Достал запасные носки, толстые, шерстяные, и моток скотча.
— На, — протянул я ей. — Носки надень. Скотчем обмотай ступни поверх носков, будет хоть какая-то подошва. Не берцы, но лучше, чем босиком.
Она взяла. Посмотрела на носки, грязноватые, огромные, мужские сорок четвёртого размера. Посмотрела на свои ступни. Посмотрела на меня. Я ожидал брезгливой гримасы, но не увидел. Спрятала все чувства за непраницаемой маской. Она натянула носки молча, деловито, и принялась обматывать ступни скотчем, слой за слоем, плотно, аккуратно. Получилось нелепо. Шёлковое платье за четыре тысячи евро и ноги, замотанные серым скотчем.
— Haute couture, — буркнул я.
— Заткнись, Крот, — беззлобно отозвался Жила.
— Ля, и пошутить уже нельзя.
Мартынов появился в дверном проёме. Лицо серьёзное. В руке ствол, за плечами рюкзак со всем необходимым.
— Тихо пока. Но я слышал что-то далеко. Может отзвук, может шаги. Не разобрал.
Жила подобрался. Руки привычно легли на кобуру.
— Далеко?
— Метров четыреста, пятьсот. Может, акустический эффект. В перегонах чёрт ногу сломит с определением расстояния.
— Направление?
— Со стороны «Боровицкой». Оттуда, откуда она прибежала.
Жила посмотрел на Олю. Девушка побледнела. Не красиво, не киношно, а по-настоящему. Лицо стало серым, как бетон стен, губы утратили цвет.
— Это они, — прошептала она.
— Может, они. Может, нет. Здесь всё ещё хватает людей. Не паникуй. Двигаемся.
Он выглянул в сбойку, прислушался. Я встал рядом. Тишина. Нет, не полная. Я уловил то, о чём говорил Мартынов. Очень далеко, на грани слышимости, ритмичное постукивание. Не капель. Не тюбинги. Шаги. Тяжёлые, уверенные, мерные. Шаги людей, которые умеют ходить по путям, не спотыкаясь.
— Четверо, — прошептал Жила. — Не меньше. Разомкнутым строем, без синхронизации шага, но двигаются как единый отлаженный механизм.
Я прислушался. Он прав. Несколько пар ног, без чёткого ритма, но в движении чувствовалась выучка. Не гражданские, не мародёры. Подготовленные люди.
— Уходим, — скомандовал Жила. — Через вентрешётку, в параллельный перегон. Крот, открывай.
Я подошёл к решётке в стене. Четыре болта, ржавые, тугие. Достал мультитул из набедренного кармана, вставил отвёртку, начал крутить. Первый болт подался со скрипом. Второй. Третий застрял.
— Быстрее, — прошипел Мартынов.
— Стараюсь.
Третий болт поддался с хрустом. Четвёртый вышел легко. Я снял решётку, отставил к стене. За ней узкий лаз, полметра на полметра, уходящий в темноту. Технический лаз, бетонный, сухой, длиной метров восемь.
— Оля, лезь первая, — приказал Жила. — На четвереньках. Прямо, не сворачивая. В конце выход в другой туннель. Жди там.
Девушка испуганно посмотрела на лаз. Посмотрела на Жилу. Сглотнула. Потом встала на четвереньки и полезла. Платье хорошо задралось, и я отвёл глаза. Не из деликатности, а потому что следил за дверью в сбойку.
Следом Мартынов. Его широкие плечи едва протиснулись в проём. Потом я. Жила последним. Он поставил решётку обратно, не привинчивая, просто прислонив, и забрался в лаз, пятясь задом, чтобы прикрывать вход.
Восемь метров на четвереньках. Колени по бетону, ладони в пыли, рюкзак скребёт по потолку. Впереди Мартынов пыхтел, как паровоз. Он не любил тесноту. Для человека его комплекции технический лаз — это пытка. Я слышал, как его локти бьются о стены, как он матерится сквозь зубы, еле слышно. Впрочем, для меня также не особо уютно, так как я гораздо крупнее спасателя.
Выбрались. Параллельный перегон, заброшенный, без рельсов. Старая штольня, может довоенная, может ещё более ранней постройки. Стены кирпичные, покрытые белёсыми разводами солевых отложений. Потолок низкий, метр семьдесят. Мартынов выпрямился и тут же пригнулся, задев макушкой свод.
Оля стояла, прижавшись к стене. Глаза расширены, дыхание частое. Платье вымазано бетонной пылью, на коленях тёмные пятна. Но молчит. Не визжит, не плачет. Держится.