Страница 1 из 22
Часть 1
Мы шли по перегону южнее «Боровицкой», когда Жила поднял кулак. Я замер. Мартынов за моей спиной тоже встал, и его слова оборвались. Тишина залила туннель, плотная, вязкая, как мазут в дренажной канаве.
Лёха медленно повёл стволом фонаря влево, вправо. Луч скользнул по кабельному коробу, по ржавым скобам на стене, по лужице конденсата, в которой отразился белый конус света. Потом он присел на корточки и поднял руку к уху. Слушай.
Я прислушался. Сначала только собственный пульс в висках и далёкое капанье воды. Потом уловил нечто другое. Шаги. Лёгкие, частые, неровные. Кто-то бежал по перегону навстречу нам, спотыкаясь о стыки рельсов, цепляясь за стены. Бежал неумело, шумно, как человек, которому наплевать на маскировку, потому что, возможно, страх гонит сильнее осторожности.
Жила погасил фонарь. Мартынов сделал то же. Темнота навалилась разом. Я нащупал рукоятку Макарова на поясе, расстегнул кобуру, но не доставал. В перегоне стрелять без крайней нужды нельзя. Рикошет, вспышка, грохот, способный контузить в замкнутом пространстве.
Шаги приближались. Вместе с ними я различил дыхание. Рваное, сиплое, с подвыванием на выдохе. Так дышит человек, который бежит давно и на последнем запасе воздуха. И ещё звук. Тонкий, высокий всхлип. Женский.
Жила включил фонарь. Луч ударил в фигуру, застывшую в трёх метрах от нас. Фигура вскрикнула, закрылась руками, отшатнулась к стене и осела на рельс. Я увидел тонкие пальцы с длинными ногтями, запястья, обхваченные чем-то блестящим, и подол одежды, который не вязался ни с чем, что я встречал в подземке за последние месяцы. Ткань переливалась в луче, как рыбья чешуя. Тёмная, с каким-то глубоким отливом. Явно не грязная робовская, не засаленный пуховик, а что-то настолько чужеродное для этих стен, на чём мозг споткнулся, пытаясь совместить картинку.
«Неужели путешествие во времени реальны?» — подумалось мне.
— Не двигаться! — негромко, но довольно твёрдо скомандовал Жила.
Фигура сжалась ещё сильнее. Руки опустились, и я увидел лицо. Молодое, бледное, перекошенное от ужаса. Глаза зажмурены от света. Тушь потекла двумя тёмными дорожками по щекам, но под разводами проступали черты, от которых я моргнул. Высокие скулы, ровный нос, чётко очерченные губы с остатками помады кораллового оттенка. Волосы, длинные, тёмные, собранные в хвост, который растрепался и наполовину рассыпался по плечам. На шее тонкая цепочка, золотая.
«Любопытно, откуда она такая красивая? Правда, не переместилась ведь девка во времени из мирного времени?»
Я перевёл взгляд ниже. Платье. Именно платье, не куртка, не комбинезон, а платье до колен, с коротким рукавом. Тёмно-зелёное, с тем самым отливом, который я заметил. Ткань, плотный шёлк или что-то в этом роде, местами помятая, но чистая. На ногах туфли. Туфли на низком каблуке, кожаные, светлые, перепачканные снизу чёрной слизью, покрывавшей бетон перегона. На щиколотке правой ноги ссадина, свежая, кровоточащая.
Я посмотрел на Жилу. Он стоял, не опуская фонаря, и выражение на его лице, обычно читаемое, как инструкция к какому-нибудь огнетушителю, сейчас сменилось чем-то, что я видел крайне редко. Замешательство. Лёха Жилин, который за полгода подземных ходок встречал трупы, мародёров, полубезумных отшельников и голодные толпы, смотрел на девушку в шёлковом платье посреди перегона серой ветки и не мог подобрать первое слово.
Правда, Мартынов подобрал.
— Ну ни хрена себе, — чуть присвистнул он за моей спиной.
Девушка открыла глаза. Прищурилась от света, подняла ладонь козырьком. Взгляд метнулся от Жилы ко мне, от меня к Мартынову. Губы задрожали.
— Помогите, — проговорила она. — Пожалуйста. Пожалуйста, помогите. Они идут за мной.
Голос срывался. Не визг, не крик, а сдавленный, охрипший от бега полушёпот. Руки, которыми она упиралась в рельс, дрожали мелкой, непрерывной дрожью.
Жила опустил фонарь ниже, чтобы не слепить. Шагнул вперёд, осторожно, как подходят к раненому животному. Осмотрел перегон за её спиной. Темнота. Пусто. Никого, насколько хватало луча.
— Кто идёт? — спросил он тихо.
— Люди. Мужчины. С оружием. Они убьют меня. Пожалуйста.
Жила повернулся ко мне. Кивнул. Я понял без слов. Достал Макаров, снял с предохранителя, шагнул правее, прижался плечом к стене, контролируя направление, откуда она прибежала. Мартынов сместился левее, перехватив свой ПМ двумя руками. Ствол к полу, локти чуть согнуты. Для бывшего спасателя он держал оружие грамотно. Натренировался за эти месяцы, чертяка.
Жила присел перед девушкой. Осветил её сбоку, мягким рассеянным светом.
— Как тебя зовут?
— Меня?
— Конечно тебя. Своё имя я знаю.
— Оля. Оля Мещерякова. Пожалуйста, нам нужно уходить, они…
— Тихо, Оля Мещерякова. Сколько их?
— Не знаю. Двое. Или трое. Я не считала. Господи. Один стрелял. Я слышала.
— Давно бежишь?
— Не знаю.
— А примерно?
— Не знаю.
— Час? Может, два?
— Да, час, может, два. Я заблудилась. Я не знаю, где я.
Жила выпрямился. Посмотрел на меня. Я покачал головой. Тишина в перегоне. Ни шагов, ни звуков. Если кто-то шёл за ней, то либо далеко отстал, либо двигался осторожнее, чем она.
— Крот, дай воды.
Я снял флягу с пояса, протянул. Жила взял, открутил крышку, поднёс к губам девушки. Она схватила флягу обеими руками и принялась пить жадно, торопливо. Вода потекла по подбородку, по шее, оставляя светлые дорожки на запылённой коже.
— Медленнее, — предупредил Жила. — Захлебнёшься, дурёха.
Она оторвалась от фляги. Закашлялась. Вытерла рот тыльной стороной ладони, размазав остатки помады. Посмотрела на Жилу снизу вверх, и в её глазах, карих, мокрых, расширенных от темноты, я увидел мгновенную калькуляцию. Быструю, как щелчок затвора. Она оценивала. Кто перед ней, что он может, чего хочет. Не тупо, не панически, а с той цепкой сообразительностью, которая включается у людей, привыкших считывать других. Секунда, и калькуляция завершилась. Девушка выпрямила спину, чуть развернула плечи и посмотрела на Жилу иначе. Мягче. С благодарностью, чуть преувеличенной, чуть подсвеченной, как софитом.
— Спасибо вам, — произнесла она, и голос стал ровнее, теплее, с лёгкой бархатной ноткой.
Жила заметил. Я видел, как дёрнулся уголок его рта. Едва, на миллиметр. Он забрал флягу, завинтил крышку.
— Встать можешь?
— Да. Кажется, да.