Страница 2 из 22
Она попыталась подняться, покачнулась. Жила аккуратно подхватил её за локоть, поставил на ноги. Девушка оказалась высокой, метр семьдесят пять, может чуть выше. Стройная, узкие плечи, длинная шея с той самой золотой цепочкой. Ногти на руках, миндалевидные, покрытые тёмным лаком, два сломаны, на указательном и среднем пальцах правой руки. Свежие сколы. И, чёрт возьми, запах. Сквозь подземную затхлость, сквозь бетонную пыль и сырость пробивался запах парфюма. Слабый, почти истаявший, но всё ещё различимый. Что-то цветочное, дорогое. Из другого мира. Из мира, который закончился в октябре.
Я разглядывал платье. Покрой, строчка, фактура ткани. Профессиональная деформация. До всего этого я какое-то время подробатывал грузчиком на складе в Бирюлёво. И этот склад обслуживал бутик в Столешниковом переулке, и я таскал коробки с вещами, названия которых выговаривал с третьей попытки. Насмотрелся. Глаз намётан.
— Valentino? — спросил я, стараясь скопировать чужой акцент, кивнув на платье. — Небось тыщи три евро стоило?
Девушка посмотрела на меня. На секунду растерянность на её лице сменилась чем-то другим, как будто превычным.
— Bottega Veneta, — поправила она машинально. — Весенняя коллекция. Четыре тысячи евро. Не три.
Я присвистнул. Мартынов за спиной хмыкнул.
— Четыре тысячи евро, — повторил я. — И ты в этом по рельсам бегаешь. Совсем с ума сошла?
Она моргнула. Посмотрела на себя, на перепачканный подол, на драные туфли, на ссадину на щиколотке. И на мгновение в её лице проступило что-то голое, незащищённое, как нерв под содранной кожей. Рот дрогнул. Она сглотнула, справилась.
— Других вариантов не нашлось, — ответила она тихо.
Жила тронул меня за плечо. Отвёл в сторону, на три шага, и наклонился к уху.
— Слышь, Серёга, она из бункера, — произнёс он одними губами.
Я кивнул. Мы оба думали об одном. Чистая одежда, маникюр, парфюм. Ухоженная, сытая, без следов подземной жизни на лице. Ну в самом-то деле, не из прошлого ведь она переместилась. Только одно объяснение. Метро-2. Подземный комплекс, о котором мы слышали десятки баек. Система тоннелей и бункеров для высшего руководства, построенная ещё при Советах, модернизированная, расширенная, оснащённая всем. Мы с Жилой лазали по московской подземке годами и ни разу не нашли входа. Правда, наталкивались на герметичные двери, на бетонные стены, за которыми эхо звучало иначе, глуше. На кабельные линии, уходившие в никуда. На вентиляционные шахты, закрытые толстенными заглушками. Всё указывало на то, что параллельная система существует, но войти в неё с нашей стороны мог бы разве что крот с отбойным молотком. Настоящий крот, а не я.
— Если она оттуда, за ней действительно могут идти, — проговорил я.
— Именно. Собираемся, двигаем к боковой сбойке у пикета двадцать три. Там переждём, послушаем. Если чисто, разговорим её подробнее.
Жила вернулся к девушке. Она стояла, обхватив себя руками, и мелко тряслась. Не от холода, хотя в перегоне было градусов двенадцать, а от падающего адреналина. Тело отходило от бега, и нервная дрожь выходила наружу неконтролируемыми волнами.
— Оля, — проговорил Жила ровно. — Сейчас мы пойдём. Не быстро, но без остановок. Ты идёшь за мной. Не отставай. Не шуми. Понимаешь?
— Да. Да, я понимаю.
— Хорошо.
Он развернулся и двинулся по перегону. Не назад, откуда мы пришли, а в боковой проход, который я едва различил в стене. Техническая сбойка, узкая, низкая, с бетонными стенами и кабельными полками по обеим сторонам. Жила нырнул в неё, пригнувшись. Девушка пошла следом, неуклюже, цепляясь плечом за стену, спотыкаясь о порог, тихо ойкая. Я замыкал, Мартынов передо мной.
Сбойка вывела в техническое помещение. Небольшое, три на четыре метра, с мёртвым электрощитом на стене и ржавой трубой отопления, тянувшейся под потолком. Пол бетонный, сухой, покрытый слоем мелкой пыли. Жила осветил углы, проверил. Чисто. Одна дверь, через которую мы вошли, другого выхода нет, но можно уйти через вентиляционную решётку в стене. Я знал, что за решёткой короткий лаз к параллельному перегону. Жила показывал мне его как-то раз, ещё до войны.
— Садись, — приказал Жила девушке, указав на трубу отопления. — Крот, посвети.
Я направил фонарь в потолок, создав рассеянный свет, заполнивший помещение мягким ровным сумраком. Мартынов встал у двери, прислонившись спиной к косяку. Пистолет в опущенной руке. Жила присел на корточки напротив девушки.
— Рассказывай.
— Что рассказывать?
— Всё.
Оля помолчала. Видимо, собиралась с мыслями. Руки лежали на коленях, пальцы переплетены.
— Я жила в бункере, — начала она. — С октября. С самого начала. До войны я… мы с Андреем спустились туда за несколько часов до удара.
— Андрей?
— Новиков. Андрей Валерьевич Новиков. Возможно, вы его видели. Его часто показывали по телевизору. Он… до войны он работал в аппарате. Заместитель руководителя секретариата. Или как-то так. В общем, высокий чиновник.
Жила кивнул. Мартынов за дверью негромко крякнул, но ничего не сказал.
— Продолжай.
— Мы с ним были вместе. Полтора года. Он… познакомились через агентство. Я из Иваново. Приехала в Москву учиться, поступила на журфак, но после первого курса бросила. Подруга привела в модельное агентство, «Premier Models», может слышали. Там платили нормально. В общем, съёмки, показы. На одном мероприятии, в отеле «Метрополь», Андрей подошёл. Невысокий, лысоватый, за пятьдесят. Я не хотела сначала. Потом… Ну, вы понимаете.
Она замолчала. Жила ждал. Не торопил, не давил. Просто смотрел.
— Квартира на Пречистенке, — продолжила Оля. — Машина с водителем. Карта без лимита. Он не жадный, нет. Щедрый даже. Только требовал, чтобы я не встречалась с другими и не задавала вопросов. Я и не задавала. Представляете, мне двадцать два, у меня квартира, деньги, жизнь. Зачем вопросы?
— И?
— В тот вечер Андрей приехал. Лицо серое, руки дрожат. Сказал, собирай вещи, самое необходимое, у нас два часа. Я спросила, что случилось. Он сказал, война начинается. Настоящая. Через несколько часов по Москве ударят. Я не поверила. Он схватил меня за руку и потащил к машине. Водитель повёз куда-то, я не помню улицы, я плакала. Потом подземный паркинг, лифт вниз, длинный коридор, двери с кодовыми замками. И бункер.
Она говорила ровнее. Рассказ выстраивался, как стена, кирпич за кирпичом, каждое предложение ложилось на предыдущее.
— Большой? — спросил Жила.
— Кто?
— Бункер.