Страница 20 из 22
— Нет. Мы не люди Козырева.
Пауза. Шёпот за колоннами.
— Тогда откуда вы?
Жила вздохнул, будто принимая решение. Потом произнёс, чётко, раздельно:
— Мы снаружи. С поверхности.
Тишина. Долгая, абсолютная тишина, в которой даже крики в глубине бункера как будто стихли. На том конце молчали. Потом раздался тот же голос, но теперь в нём появилось что-то новое. Не угроза, не злость. Надежда?
— С поверхности? — переспросил Горелов. — Вы не врёте?
— Нет. Мы спасательная группа. Пришли сюда в поисках гражданских, а нашли вот это…
Снова пауза. Потом донёсся голос Горелова, тише, но всё ещё хорошо слышимый:
— Я выхожу. Без оружия. Не стреляйте.
Мы стояли в пороховой гари, прижавшись к укрытиям, когда из-за колонны, медленно и без резких движений, вышел человек.
Он был невысокий, коренастый, в обычном камуфляже без знаков различия. Тёмные волосы коротко стрижены, лицо спокойное, без напряжения, но и без расслабленности. Такое лицо бывает у людей, которые давно перестали бояться смерти, но ещё не разучились ждать. Руки подняты и разведены в стороны. Пустые. Без оружия. Он остановился метрах в десяти от нас. Не дёргался, не кричал. Просто стоял и ждал.
Жила помедлил секунду. Потом поднялся из-за своего укрытия, и вышел навстречу. Автомат он не бросил, а перевесил через плечо стволом вниз. Жест одновременно и мирный, и предупредительный: я не стреляю, но я вооружён.
Они остановились друг напротив друга. Я заметил, что Лёха был выше полковника на полголовы. Двое мужиков в камуфляже, посреди коридора, залитого кровью и усеянного гильзами. Один диггер, знающий подземку как свои пять пальцев. Второй, офицер ГРУ, оказавшийся в бункере.
Я не слышал начала разговора, так как было слишком далеко, да и звон в ушах после перестрелки ещё не прошёл. Но когда они заговорили громче, я начал разбирать слова.
Жила говорил коротко, по делу, как всегда. Рассказал про сбежавшую девушку, про то, как мы наткнулись на неё в перегоне, как она поведала о бункере, о Козыреве, об убийстве Новикова. Про то, как Богданов снарядил поисковую группу. Про замурованную дверь в старой штольне. Про то, как мы шли по складам, натыкаясь на трупы.
Горелов слушал, не перебивая. Когда Жила упомянул Олю, полковник нахмурился, видимо, пытался вспомнить. Потом кивнул:
— Любовница Новикова. Да, припоминаю. Говорили, что пропала. Но было не до неё. События закрутились слишком быстро.
— Что за события? — спросил Жила.
— Делёжка власти, — ответил Горелов без эмоций. — Это давно назревало. Козырев и Шубин не поделили бункер. Козырев считал себя гражданской властью, Шубин военной. Каждый тянул одеяло на себя. Сначала тихо, потом громче, потом с оружием.
— И кто победил?
— Шубин. Козырев мёртв. Мы добиваем тех, кто отказался сложить оружие. Тех, кто верен Козыреву до конца.
Жила помолчал, переваривая информацию. Я видел, как он чуть наклонил голову. Привычный жест, означающий, что он оценивает услышанное.
— А ты сам на чьей стороне? — спросил он.
— На стороне Шубина, — ответил Горелов просто. — Не потому что он прав, а потому что Козырев отдал приказ ликвидировать мою группу. А мы просто отказались подчиняться человеку, который устроил бордель. Шубин хотя бы военный. С ним можно разговаривать.
— С ним, — повторил Жила с той особой интонацией, которая могла означать что угодно, от сомнения до насмешки. — А с Козыревым теперь нельзя. А где Басов?
— Убит. Час назад. Во время штурма его блока. Там сейчас зачистка.
Я слушал этот разговор, и в голове крутилась одна и та же мысль: «Пауки в банке». Жила оказался прав. Пауки сожрали друг друга. Мы даже не успели вмешаться, так как всё случилось без нас. Козырев мёртв. Его люди перебиты. Те, кто выжил, либо сдались Шубину, либо прячутся по углам. Гражданская война в отдельно взятом бункере закончилась победой одной из сторон. А мы стояли посреди этой бойни и пытались понять, что делать дальше.
Я, кажется, на секунду отвлёкся на свои мысли, так как слишком уж дикой была картина вокруг. Мраморные полы, хрустальные люстры, кровавые разводы на стенах и два десятка трупов в дорогой одежде. А когда снова сфокусировал взгляд на переговорщиках, Жила уже махал нам рукой: поднимайтесь, мол.
Мы вышли из-за укрытий. Не все сразу. Сначала Коваль и Палыч, прикрывая остальных, потом Мартынов с Костей, потом мы с Шестаковым и Тёмой. Автоматы наизготовку, пальцы на спусковых скобах. Гореловские бойцы тоже показались из-за колонн. Семеро, как и говорил полковник. Выглядели они потрёпанно. Камуфляж в копоти, у двоих свежие повязки, пропитанные кровью. Но взгляды цепкие, настороженные.
— Проводите? — спросил Жила.
— За мной, — коротко бросил Горелов.
Нас провели через анфиладу залов. Я смотрел по сторонам и пытался осознать масштаб увиденного. Бункер оказался не просто убежищем, а подземным городом. Коридоры, залы, переходы. Мы прошли мимо бассейна с розовой от крови водой, мимо разгромленного бара, мимо комнаты, заставленной тренажёрами. На стенах картины, на полу ковры. Везде следы боя. Гильзы, пулевые отверстия, пятна крови.
Через несколько минут нас привели в просторное помещение, которое я не сразу опознал. Столовая? Скорее уж дорогой ресторан. Длинные столы красного дерева, мягкие стулья с высокими спинками, бархатные портьеры на стенах. Хрустальные люстры под потолком. Правда, некоторые разбиты, другие чудом уцелели. На столах посуда, бутылки, остатки еды. Видимо, когда началась стрельба, люди бросали всё и бежали.
В зале находились люди. Много. Мужчины и женщины, человек пятьдесят, может больше. Они сидели на столах, на стульях, на полу, кто где. Не бойцы. Обычные гражданские. Женщины в дорогой, но помятой одежде, некоторые в нижнем белье, наспех закутанные в скатерти и портьеры. Мужчины в костюмах, рубашках, халатах. Лица бледные, испуганные, с тем оттенком растерянности, который бывает у людей, чей мир рухнул в одночасье. Они жались друг к другу, как овцы в загоне, и смотрели на нас с опаской.
— Буржуи, — тихо буркнул кто-то из наших бойцов, кажется, Шестаков.
Никто не ответил, но я заметил, как Мартынов поморщился. Саныч не любил ярлыков. Он за время работы в МЧС навидался всякого и знал, что страх и растерянность не делят людей на классы.
Женщины смотрели на нас с испугом широко раскрытых глаз. Дрожащие руки, сжатые губы. Мужчины с опаской, прикидывая, кто мы и чего от нас ждать. Дети, а здесь были и они, жались к матерям, не понимая, что происходит, но чувствуя напряжение взрослых.