Страница 11 из 22
Оля стояла на асфальте и смотрела вверх. Небо серое, беспросветное, без единого просвета. Ни облаков, ни синевы. Только ровный, глухой, давящий серый цвет, уходящий в бесконечность.
Она подняла лицо к небу. Закрыла глаза. И по её щекам потекли слёзы, смывающие тушь, пыль, оставляя чистые дорожки на грязной коже.
Я отвернулся. Жила стоял рядом, смотрел на промзону. Мартынов проверял рацию, пытаясь связаться с базой Богданова.
— Транспорта нет, — проговорил Мартынов. — Рация молчит. В перегоне экранирует, а здесь, наверху, может, и пробьёт, но база за холмами.
— Дойдём пешком, — ответил Жила. — До базы четыре километра. Полчаса.
— А она? — кивнул на Олю Мартынов.
— Дойдёт. Она в берцах. Почти солдат.
Оля открыла глаза. Посмотрела на Жилу. Слёзы ещё текли, но она не вытирала их. Стояла, в шёлковом платье за четыре тысячи евро, в трофейных берцах сорок первого размера, с растрёпанными волосами, с обломанными ногтями, и смотрела на человека, который вывел её из-под земли.
— Я дойду, — сказала она.
— Знаю, — ответил Жила.
Он закрыл крышку люка. Постоял секунду, глядя на чугунный диск под ногами. Потом повернулся и пошёл по шоссе.
Мы за ним. Мартынов слева, я справа, Оля между нами. Четверо, по разбитому асфальту, мимо ржавых заборов и пустых ангаров, мимо брошенных машин с выбитыми стёклами, мимо сгоревшего киоска на перекрёстке.
Серый свет сочился сквозь пелену. Мёртвые деревья чернели вдоль дороги. Пыль хрустела под берцами. Ветра не было. Тишина, глубокая, ватная, только наши шаги и дыхание.
— Жила, — позвал Мартынов.
— Чего?
— Четвёртый ушёл. Козырев узнает. Пришлёт ещё людей.
— Может, пришлёт. Может, нет. Сейчас ему есть чем заняться. Внутренние разборки, борьба за власть. Новиков мёртв, Басов под подозрением. Им сейчас не до беглянки. А когда до неё дойдёт очередь, мы будем далеко. Да и что они сделают? На поверхности мы в безопасности.
— А Оля?
Жила обернулся. Посмотрел на девушку, шагавшую между нами, глядя на асфальт, сосредоточенно переставляя ноги в великоватых берцах.
— Оля, — позвал он.
Она подняла голову.
— Тебе есть куда идти?
— Нет, — ответила она. — Мне некуда.
— В Иваново?
— Как? Я не знаю, что там. Не знаю дороги. Не знаю, пускают ли. Не знаю ничего.
Лёха шёл молча несколько секунд. Потом произнёс, глядя вперёд, на дорогу:
— У нас на базе есть койки. Еда. Работа. Помощь людям. Мы каждый день спускаемся в метро и выводим тех, кто застрял. Тебе решать, но лучше быть при деле, чем бродить одной.
— Вы предлагаете мне остаться?
— Предлагаю. Пользу принесёшь. Наташа, наш медик, зашивается. Лишние руки не помешают.
Оля посмотрела на него. Потом на меня. Потом на Мартынова. Потом снова на Жилу.
— Я не умею ничего, — проговорила она. — Ни перевязывать, ни стрелять, ни лазать по коллекторам. Я умею ходить по подиуму и улыбаться на камеру.
— Научишься, — ответил Жила. — Все учились. Это почти то же самое, что ходить по подиуму и улыбаться. Крот вон — грузчик. Мартынов — спасатель. Я — электрик. Никто из нас для этого не готовился. Просто так получилось.
Оля молчала. Шла, глядя прямо перед собой.
— Хорошо, — проговорила она тихо. — Я останусь.
Жила кивнул. Не улыбнулся, не похлопал по плечу. Просто кивнул и пошёл дальше.
Мы дошли до базы за сорок минут. Оля не отстала. Не пожаловалась. Не попросила остановиться. Шла, стиснув зубы, в берцах, натирающих непривычные ступни, в платье, промокшем от пота, с волосами, слипшимися на лбу.
У ворот базы стоял часовой, молодой боец в камуфляже. Увидел нас, вскинул автомат, потом узнал Жилу и опустил.
— Лёха. С возвращением.
— Скажи Богданову, мы пришли. С гостинцами.
Жила похлопал по «Витязю» на плече.
— И с гостьей.
Часовой посмотрел на Олю. На платье, на берцы, на перемазанное лицо. Моргнул. Открыл ворота.
Мы вошли на территорию базы. Казармы, палатки, полевая кухня, дымящая жестяной трубой. Запах каши и тушёнки. Знакомый, тёплый, обыденный запах.
Оля остановилась. Вдохнула. Я увидел, как закрылись её глаза, как дрогнули ноздри, как расслабились плечи, впервые за всё время.
— Горячая еда, — произнесла она. — Настоящая.
— Каша с тушёнкой, — пожал я плечами. — Не стейк. Не виски. Но горячая.
Она посмотрела на меня. Улыбнулась. Криво, но по-настоящему.
— Звучит как лучшая еда в моей жизни.
Жила обернулся у входа в казарму. Посмотрел на Олю, на меня, на Мартынова. На секунду, одну-единственную секунду, я увидел на его лице что-то, чего почти никогда не видел. Не улыбку, нет. Скорее, тень облегчения. Лёгкое ослабление напряжения в мышцах вокруг глаз, чуть заметное опускание плеч.
— Крот, — позвал он.
— Тут.
— Запиши. Четыреста тридцать седьмой. Сорок три человека до плана.