Страница 10 из 22
— Его, — мотнул головой в сторону убитого Лёха. — Размер сорок первый. Великоваты, если судить по твоей ступне, но я набил носок тканью. Должно сесть.
Оля посмотрела на берцы. Потом на убитого, с которого их сняли. На секунду её лицо дрогнуло. Но она справилась. Размотала остатки скотча.
— Свои носки не снимай, — посоветовал Жила. — Надень эти тряпичные сверху, на носок. Создадим дополнительный слой.
Оля кивнула. Оставила мои носки на ногах, взяла тканевые полосы, которые нарвал Жила, и обмотала ступни поверх носков — плотно, слой за слоем. Затем сунула ноги в берцы. Великоваты, да, но шнуровка затянула голенище, и ступня зафиксировалась плотно, без люфта. Она встала, сделала несколько шагов. Кивнула.
— Лучше, чем скотч.
— Конечно, лучше. Идти часа три. Не натрёшь, если правильно набил.
Жила разложил оружие. «Витязь» взял себе, АК-12 с целым прикладом отдал Мартынову. Мне достался АК с разбитым прикладом.
— Приклад расколот, — произнёс я, взвешивая автомат.
— Механизм цел. Стрелять можно. Но целиться по привычке не советую. Скорее всего, ствол гуляет. Отдача в плечо бьёт не так, как с целым, учти.
— Ладно. Может, у Богданова выменяю на что-нибудь по прибытию.
Я повертел автомат в руках, приложил к плечу. Эргономика нарушена, плечевой упор болтается. В бою это минус, но лучше, чем Макаров, если придётся стрелять на дистанции.
Мартынову ещё достался пистолет Ярыгина и запасные магазины. Аптечки, рации, фонари распределили между рюкзаками.
— А эти? — кивнул на тела спасатель.
— Пусть лежат, — отмахнулся Жила. — Четвёртый, который ушёл, может вернуться за своими, если захочет. А может, и нет. Нам пора.
Он развернулся и пошёл по перегону. Мартынов за ним. Оля, в трофейных берцах, зашагала следом. Я замыкал.
Перед тем как темнота поглотила нас, я обернулся. Три тела на рельсах. Одно лицом вверх, два скорчились. И темнота за ними, густая, плотная, скрывающая того, кто ушёл.
Я отвернулся и пошёл дальше.
***
Мы прошли «Нагатинскую» транзитом. Пусто, тихо. Надпись «ПОМОГИТЕ» на стене, краска потемнела, потекла вниз. Оля посмотрела на эту надпись, отвернулась.
На перегоне между «Нагатинской» и «Нагорной» Жила замедлил шаг, подождал Олю, пошёл рядом с ней. Я видел их спины впереди. Его широкую, в грязном комбинезоне, с «Витязем» на ремне поперёк лопаток, и её узкую, в запылённом шёлковом платье, неуместном, как бриллиант в канализации.
— Ты говорила, что мать в Иваново, — произнёс он негромко.
— Да.
— Иваново, скорее всего, цело. Не стратегическая цель. Радиационный фон повышенный, но жить можно.
Она повернула к нему голову. В полутьме я не видел её лица, но по тому, как она сбилась с шага и тут же восстановила ритм, понял, что эта фраза, произнесённая Жилой тем же ровным, бесстрастным тоном, ударила сильнее, чем все его подколки.
— Вы… вы думаете, она жива?
— Думать — не моя специальность. Констатирую факт. Иваново не бомбили. Связи нет, подтвердить не могу. Но шансы есть.
Она молчала долго. Шла, опустив голову. Потом произнесла, очень тихо:
— Спасибо.
— Не за что.
Они шли рядом ещё минут десять. Молча. Потом Оля спросила:
— А вы? У вас есть кто-нибудь? Семья?
— Нет, — ответил Жила коротко.
— Совсем?
— Совсем.
Она не стала расспрашивать. И правильно сделала, потому что у Лёхи никого не осталось. Жена с ребёнком погибли, сгорев в ядерном пожаре. Была ещё и сестра, Алина. Но та с мужем проживала в Энгельсе. Тот служил в армии, и был пилотом. Вряд ли тоже остались в живых. Жила осенью собирался к ним, на рождение племянницы, но не успел.
«Нагорная». Пусто. Жестяная бочка, в которой жгли огонь мужики, валялась на боку. Мы прошли станцию за три минуты. На нас никто не обратил внимание. Несмотря на то, что людей постоянно выводили, а особенно в первые недели, до сих пор в метро оставалось прилично тех, кто отказался уходить.
На подходе к сбойке, ведущей в коллектор, Жила остановился. Прислушался.
— Чисто, — бросил он. — Станция свободна.
— Откуда знаешь? — спросил Мартынов.
— Запах. Когда на станции люди, пахнет иначе. Дым, пот, еда. Сейчас только бетон и сырость.
Спасатель покачал головой.
— Собака-ищейка, а не диггер.
Жила не ответил. Мы прошли через станцию и свернули к сбойке, ведущей в коллектор. Дверь на месте, засов закрыт. Жила открыл, пропустил нас, закрыл за собой.
Коллектор. Кирпичные стены, лоток с водой, низкий потолок. Знакомо до каждой трещины. Я вёл Олю, придерживая за локоть, когда потолок опускался ниже метра семидесяти. Она пригибалась неловко, но шла. Берцы хлюпали по воде, великоватые, тяжёлые, но надёжные.
— Ещё полтора километра, — шепнул я ей.
— Я дойду.
— Знаю.
Она посмотрела на меня. В свете налобного фонаря её лицо, грязное, с разводами туши, со смазанной помадой, выглядело иначе, чем час назад. Не модельное, не глянцевое. Живое. Человеческое. Измотанное, испуганное, но живое.
— Крот.
— Да?
— Вы правда грузчиком работали?
— Не только им, а ещё в метро долгое время. А так да. Правда.
— А откуда вы знаете про Bottega Veneta?
— Коробки таскал. Надписи читал. Образование получил.
Она фыркнула. Коротко, сдавленно, как будто смех вырвался против воли.
— Странная у вас компания, — произнесла она.
— Нормальная. Для конца света — самая нормальная.
Мы дошли до вентиляционной камеры. Дверь со штурвалом, шахта вверх, скобы в стене, крышка люка наверху. Жила полез первым. Крутанул штурвал, открыл дверь, поднялся по скобам. Сдвинул люк.
Свет. Тусклый, серый, низкий. Майский, но холодный, как в ноябре. Я зажмурился. Глаза, привыкшие к темноте подземки, заныли от непривычного света.
— Поверхность, — крикнул Жила сверху. — Фон ноль-четыре. В пределах нормы, но выше предвоенного. Поднимаемся.
Мартынов полез следом. Потом Оля. Я помогал ей снизу, подсаживая. Она цеплялась за скобы, подтягивалась на руках. С трудом выбралась. Я за ней, последним.
Поверхность. Обочина Варшавского шоссе. Промзона, заборы, ангары. Серое небо, затянутое плотной пеленой, низкой и тяжёлой. Солнце угадывалось за ней бледным размытым пятном, не дающим теней. Ни птиц, ни травы. Деревья вдоль забора стояли мёртвые. Чёрные стволы, голые ветки, ни одного листа. Асфальт покрыт слоем мелкой серой пыли, которая хрустела под подошвами, как снег. Запах гари, слабый, но различимый, и что-то ещё, химическое, кисловатое с привкусом во рту.