Снежинки в твоих волосах

Глава 2

Проснулась я с мыслью: «Я всё ещё здесь».

Это была и хорошая, и плохая новость. Хорошая — потому что меня не вышвырнули после вчерашнего потопа. Плохая — потому что теперь у меня впереди ещё одна неделя испытательного срока, и кто знает, какие испытания придумает граф для моей бедной персоны.

Я сидела на полу кладовки, разминая затёкшую спину, и перебирала в голове свой скудный арсенал. Чепец — на месте. Платье — чистое (я постирала его вчера вечером в ледяной воде и сушила на батарее, которая грела ровно настолько, чтобы не замёрзнуть насмерть). Мешок с вещами — под головой. Колени — синие, как чернила. Пальцы — в мозолях. Достоинство — поцарапано, но при мне.

«Ты можешь это сделать, — сказала я себе. — Ты пережила неделю. Переживёшь и вторую. А потом, может быть, начнёшь получать жалованье. И тогда… тогда соберёшь денег и сбежишь дальше. Куда-нибудь, где не будет графов, вёдер и крокодиловых сапог».

Но куда? Я не знала. На север? На юг? За границу? У меня не было ни карты, ни плана, ни надёжного убежища. Только мешок, шкатулка и имя служанки, которое я носила как чужую одежду.

— Рано думать о побеге, — прошептала я. — Сначала заработай.

В шесть утра я уже была на кухне.

Фрау Блюм встретила меня с обычным выражением лица — смесь презрения и надежды, что я провалюсь. Но в глазах экономки мелькнуло что-то новое. Уважение? Нет, не уважение. Скорее удивление, что я ещё дышу.

— Держись, — буркнула она, сунув мне в руки щётку для чистки каминов. — Сегодня будешь золу выносить.

Зола. Прекрасно. Моё любимое занятие — выгребать чужие пожарища.

Я выносила золу три часа. Она была везде: на моём переднике, на лице, в волосах, даже в ушах. Я чихала пеплом и выглядела как привидение углекопа. Но к десяти утра камины в трёх гостиных были чистыми, фрау Блюм кивнула головой, и я получила пятнадцать минут на передышку.

Передышку я провела в коридоре — прислонилась к стене и закрыла глаза. Внутри меня бушевал голод. Вчерашний ужин был скудным, завтрак — жидким, и желудок напоминал о себе громким урчанием.

— Цыц, — сказала я ему шёпотом. — Мы не в Изенворсе. Здесь не подают круассаны с шоколадом.

— Что ты сказала?

Голос заставил меня подскочить на месте. Я открыла глаза и увидела молодого парня — лет семнадцати, веснушчатого, с носом картошкой и ушами, как у таксы. Он нёс корзину с углём и смотрел на меня с любопытством.

— Ничего, — быстро сказала я. — Просто… бормочу. Привычка.

— А, — он улыбнулся. — У нас тут все бормочут. Это от графа. Он так грозно молчит, что хочется говорить сам с собой, чтобы не сойти с ума.

Я не смогла сдержать улыбку.

— Я Мира, — представилась я. — Новая служанка.

— Фриц, — он кивнул. — Помощник конюха. И столяр. И стекольщик. И ещё кем придётся. — Он понизил голос: — У нас тут работы на десятерых, а нас — шестеро. Включая тебя. Фрау Блюм и кухарка не в счёт, они начальство. А граф… ну, граф отдельная тема.

— Что значит «отдельная тема»?

Фриц огляделся по сторонам и сделал знак следовать за ним. Я, хоть и понимала, что не должна слушать сплетни (Мира наставляла: «Слуги, которые сплетничают, долго не живут»), но любопытство пересилило. Я пошла за Фрицем в угол коридора, где нас не могли увидеть.

— Ты слышала что-нибудь о его жене? — спросил он шёпотом.

— Нет, — соврала я. На самом деле Мира что-то рассказывала, но в общих чертах: исчезла, не нашли, все молчат.

— Три года назад, — Фриц заговорил быстрее, видно было, что новость жгла ему язык, — графиня Аннабель исчезла. Прямо из поместья. Ни следа, ни записки, ни тела. Просто — раз, и нет. Граф тогда две недели из кабинета не выходил. До нас доходили крики. Жуткие такие, как у раненого зверя.

Я поёжилась. Подумать только — этот ледяной человек, который смотрит сквозь тебя, кричит от боли. Кому? Стенам? Призракам?

— Потом он вышел, — продолжал Фриц, — и стал… другим. Раньше он был живым. Нервным, но живым. А теперь — как камень. Говорят, он сам себя наказал за её исчезновение. Не женится, не любовниц держит, никуда не ездит. Только работает, читает, интригует с другими аристократами. И проверяет всех, кто переступает порог.

— Проверяет? — переспросила я.

— А ты думала, почему он лично тебя смотрел? — Фриц усмехнулся. — Он каждого слугу сам допрашивает. И если заподозрит что-то неладное… — он провёл пальцем по горлу.

Я сглотнула.

— Не бойся, — добавил он с фальшивым сочувствием. — Он не убивает без доказательств. Просто увольняет и даёт такую рекомендацию, что больше тебя никуда не возьмут.

— Утешил, — пробормотала я.

— Фриц! — раздался окрик фрау Блюм. — А ну прекрати трепать языком! Уголь в подвал неси!

Фриц подмигнул мне и убежал, оставив меня с ворохом тревожных мыслей.

Итак, граф Бенедикт фон Райвур — вдовец, чья жена исчезла при таинственных обстоятельствах. Он подозревает всех. Он проверяет каждого. Он смотрит сквозь тебя, потому что не хочет видеть. А если увидит — может быть, это опасно.

«Держись от него подальше, — сказала я себе. — Работай, получай деньги, молчи. И как только накопишь на дорогу — исчезни в ночи».

Дорога стоила денег. Много денег. Ди лижанс до границы — двадцать монет. Еда на время пути — ещё десять. Ночлёг — пять. Итого — тридцать пять монет. А служанка у графа Райвура получала, как я выяснила, три монеты в месяц плюс кров и еду.

Три монеты. В месяц.

Чтобы накопить тридцать пять, мне нужно было работать почти год. Год! Я не продержусь здесь и месяца, если буду каждую минуту бояться, что меня разоблачат.

— Будешь терпеть, — сказала я себе. — Мира терпела семь лет у дяди. Ты потерпишь год. Ради свободы.

Лёгко сказать.

В полдень меня послали накрывать на стол к обеду. Граф обедал один — всегда один, в пустой столовой, за огромным столом, который был рассчитан на двадцать персон. Я расставила тарелки, разложила столовые приборы (ровно, строго, как учила мама: вилка слева, нож справа, ложка за тарелкой — хотя зачем ложка к обеду, я не понимала), налила воду в хрустальный стакан и замерла.

Чего-то не хватало. Цветов. В Изенворсе к обеду всегда ставили цветы — даже когда есть было нечего, мама срезала пару роз из сада. Здесь сада не было. Только камни и лужи.

— Убрано, — донеслось от двери.

Я обернулась. Граф стоял в дверях, с газетой в руке (той же самой, что и вчера? У него что, одна газета на неделю?). Он окинул взглядом стол, потом меня.

— Могла бы и уйти уже, — сказал он, не скрывая раздражения.

— Я ждала, не прикажете ли что, милорд.