Страница 8 из 77
Столовая была похожа на кабинет: тёмная, огромная, с портретами мрачных предков на стенах. Граф уже сидел во главе стола — газета в руке, чашка кофе на блюдце. Даже не поднял глаза, когда я вошла.
— Поставь и уходи, — сказал он, не отрываясь от чтения.
Я поставила. Не ушла. Потому что фрау Блюм велела мне ждать у стены, пока он не доест, чтобы убрать со стола. Я стала у стены, как мышка. Так, чтобы не видно было. Тенью.
Он не смотрел на меня. Он вообще не обращал на меня внимания. Ел, пил кофе, переворачивал страницы. Долго. Целую вечность.
Потом он сказал:
— Полы в восточном коридоре мыть заново. Вчера было плохо.
У меня упало сердце.
— Но я… я всё вымыла, милорд.
Он поднял голову. Посмотрел на меня в упор.
— Я сказал, плохо. Значит, плохо.
Я хотела возразить. Я открыла рот — и увидела опасность за секунду до того, как сказать что-то, о чём пожалею.
— Слушаюсь, милорд, — сказала я, опустив голову.
Он вернулся к газете.
Я вышла из столовой, взяла ведро и тряпку и пошла мыть полы, которые были идеально чистыми после вчерашнего.
«Он делает это специально, — поняла я. — Проверяет, буду ли я спорить. Буду ли жаловаться. Буду ли… ломаться».
Я не сломаюсь.
Я мыла полы снова. И снова. И снова.
На третий день у меня болело всё: руки, спина, ноги, даже волосы. На четвёртый — я перестала чувствовать боль. На пятый — фрау Блюм поручила мне чистить серебро. Серебра было много: вилки, ложки, ножи, подсвечники, вазы. Я чистила щёткой и пастой, и мои пальцы стёрлись в кровь.
На шестой день я забыла, как зовут отца. И кто такая Лиссия де Изенворс. Я была Мира Торн, служанка, и моя жизнь состояла из воды, тряпок, щёток и бесконечного «да, милорд» и «нет, милорд».
На седьмой день — последний день испытательного срока — я мыла полы в главном холле. Каменные плиты, огромные, как поля. Ведро было полным. Тряпка — мокрой. Я двигалась на коленях, ритмично, механически, уже не думая о боли.
И тут дверь из кабинета открылась.
Граф вышел.
Он не смотрел под ноги. Он читал письмо на ходу — как обычно, с этим ледяным, сосредоточенным лицом. И не заметил моего ведра.
Я не успела крикнуть.
Он наступил в ведро.
Ведро перевернулось. Вода разлилась по полу — широкой, бурной рекой, которая хлынула прямо на его сапоги. Сапоги были из чёрной кожи, дорогие, явно ручной работы. Теперь они были мокрыми. И грязными. И вокруг них росла лужа.
Я замерла.
Граф замер.
Наступила тишина. Даже призраки замолчали.
Он медленно опустил письмо. Посмотрел на свои сапоги. Потом посмотрел на ведро, лежащее на боку. Потом — на меня. Все ещё стоящую на коленях, с тряпкой в руке, с лицом, на котором, наверное, был написан весь ужас мира.
— Ты, — сказал он.
— Я, милорд, — прошептала я.
— Ты пролила воду на мои сапоги.
— Да, милорд.
— Сапоги из крокодиловой кожи.
Я не знала, что бывают сапоги из крокодила. Но кивнула.
— Стоят как твоё годовое жалованье.
Я побледнела.
Он стоял в луже, раскинув руки, как Христос над водами, и я вдруг поняла, что он не кричит. Он не ругается. Он просто… стоит. И молчит.
И это было страшнее крика.
— Ты уволена, — сказал он наконец.
Мир рухнул.
Неделя ада. Неделя стёртых рук, разбитых коленей, неделя, когда я была живым пылесосом и тенью. И всё это — насмарку, потому что я не убрала ведро с дороги.
Я открыла рот. Закрыла.
Потом почему-то сказала:
— Вы сами не смотрели под ноги.
Тишина стала плотной, как стена.
Граф посмотрел на меня так, будто я выросла вторую голову.
— Что ты сказала?
— Я сказала, милорд, — и голос мой, вопреки всему, звучал ровно, даже дерзко, — что вы сами не смотрели под ноги. Я мыла пол. Ведро стояло на виду. Я не могла его убрать, потому что без воды не мыть. Это не моя вина, что вы читаете на ходу.
Я произнесла это и зажмурилась, ожидая, что меня сейчас вышвырнут вон пинком под зад.
Вместо этого граф…
Усмехнулся.
Нет, не рассмеялся. Он не умел смеяться. Но уголок его губ дёрнулся. Один раз. Так, будто внутри него что-то боролось — желание убить и желание посмотреть, что будет дальше.
— Ты смеешь мне перечить? — спросил он.
— Нет, милорд, — соврала я. — Я просто… констатирую факт.
Он сделал шаг из лужи. Сапоги хлюпали. Это было почти смешно — если не думать о том, что я только что потеряла единственный шанс на крышу над головой.
— Забирай ведро, — сказал он. — И вытри лужу.
— Милорд?
— Ты слышала. Вытри. И чтобы через час пол блестел, как зеркало. Если я увижу хотя бы одно мокрое пятно…
Он не закончил фразу. Не надо было.
Я схватила тряпку и начала вытирать лужу. Руки тряслись. В голове стучало: «Он не уволил. Он не уволил. Почему он не уволил?»
— Испытательный срок, — сказал граф, глядя на меня сверху вниз, пока я ползала у его ног, — продлевается на одну неделю.
Я подняла голову.
— За то, что ты дерзкая, неповоротливая, но… — он помолчал, — честная. Это редкость.
— Спасибо, милорд, — выдохнула я.
Спасибо за то, что не вышвырнул. Спасибо за адскую неделю, которая, оказывается, была только началом.
Он развернулся и ушёл в кабинет. Хлюпая сапогами.
Я осталась на полу, в луже, с тряпкой в руке, и вдруг рассмеялась. Тихо. Почти беззвучно.
Леди Лиссия де Изенворс, мывшая полы у ног графа, которого разозлила, но не рассмешила. Не уволенная. Почти принятая.
— Мама, — прошептала я, сжимая в кармане кольцо. — Кажется, я выиграла этот раунд.
Но дом графа Райвура был большой. А война только начиналась.