Страница 7 из 77
В коридоре я оперлась о стену и выдохнула. Всё, что я слышала раньше о графе Райвуре — «замкнутый», «жёсткий», «не трогает женщин» — оказалось правдой. И было в этом что-то… облегчающее. Он не смотрел на меня с вожделением, как это делал герцог Винтерский, когда однажды случайно увидел меня на балу (взгляд, от которого хотелось мыться с мылом три часа). Его взгляд был другим. Взглядом человека, который проверяет исправность инструмента.
Я была инструментом.
И я должна была стать лучшим инструментом в этом доме, чтобы меня не выбросили.
Фрау Блюм ждала меня внизу, с половой тряпкой и ведром в руках.
— Начнём с мытья полов в восточном коридоре, — сказала она, сунув мне в руки ведро. Ведро было тяжёлым. Металлическим, как то самое, о которое я споткнулась в Изенворсе. Судьба любит иронию. — Вода — из колодца во дворе. Полы — каменные. Тряпку менять каждые десять минут. Руками, не ногами.
— Руками? — переспросила я. — На коленях, что ли?
Фрау Блюм посмотрела на меня, как на инопланетянку.
— А ты как хотела? Лёжа?
Я закрыла рот.
Колодец был, как и всё здесь, мрачным. Каменный круг, ведро на цепи, ржавая ручка. Я набрала воды, расплескав половину на башмаки — они теперь не только мёрзли, но и были мокрыми. Прекрасно.
Вернувшись в восточный коридор (длинный, как память о прошлых ошибках), я опустилась на колени. Камень был холодным. Холод пробирал сквозь ткань платья, сквозь чулки, сквозь кожу. Я замерзла ещё до того, как начала мыть.
Мыть полы оказалось… трудно.
Я думала, что это просто: вода, тряпка, водишь туда-сюда. Нет. Камень впитывал грязь так, будто она была его лучшим другом. Тряпка становилась чёрной через пару взмахов. Воду приходилось менять каждые десять минут — фрау Блюм не врала. А когда я меняла воду, я расплёскивала её снова, и на полу возникали лужи, которые я потом затирала уже мокрыми рукавами.
Мои руки — белые, нежные руки леди Лиссии — краснели и опухали. Я не привыкла. Я не знала, что кожа может так болеть от простой воды и тряпки. На третьем круге у меня начали ныть запястья. На пятом — спина. На седьмом — колени.
Но я не останавливалась.
Граф сказал: неделя. Я должна продержаться хотя бы день.
Где-то через час фрау Блюм пришла проверять.
— Лучше, — бросила она, глядя на влажный, но не грязный пол. — Но неидеально. Этот угол пропустила. И за плинтусом грязь.
Я заглянула за плинтус. Пыль столетней выдержки. Я засунула туда тряпку и выковыряла нечто такое, чему бы позавидовал любой музеи ужасов.
— Что это было? — спросила я с ужасом.
— Старый носок, — равнодушно ответила фрау Блюм. — Не твой. Не переживай.
Я не переживала. Я планировала сжечь руки после того, как дотронулась до этого носка.
В четыре часа дня — я уже потеряла счёт времени, колени болели так, что я не могла встать без помощи стены — фрау Блюм сказала:
— Ужин через час. Поможешь на кухне.
— Помочь? — Я едва держалась на ногах. — Я могу… помыть ещё?
— Иди, — фрау Блюм махнула рукой. — Успеешь половить.
Кухня была горячей и шумной. Три поварёнка, две судомойки, кухарка — огромная женщина с ножом, которым можно было зарезать быка. Меня поставили чистить овощи. Картошка была грязной, нож тупым, а кожура отказывалась слезать без крови.
— Не умничай, — сказала кухарка, увидев, как я пытаюсь очистить клубень, держа его двумя пальцами. — Бери в руку как есть. И режь к себе, не от себя.
Я порезала палец.
Кровь смешалась с картофельным соком. Я засунула палец в рот (аристократическая привычка — не показывать боль) и продолжила.
— Девка упёртая, — заметила кухарка, обращаясь к фрау Блюм. — Посмотрим, как запоешь через неделю.
— Если доживёт, — ответила фрау Блюм.
Я сделала вид, что не слышу.
Ужин для слуг был простым: похлёбка, хлеб, кусок сыра. Я ела стоя, потому что места за столом не хватило, и радовалась, что еда есть. Мира предупреждала: у барона слуг кормили объедками. Здесь кормили нормально. Это было что-то.
В восемь вечера фрау Блюм сказала, что рабочий день кончился.
— Отдыхай до завтра. Завтра придёшь на кухню к шести. Не проспи.
Я кивнула и побрела в кладовую 3, где оставила мешок.
Там было холодно, темно и пахло мышами. Ни кровати, ни матраса, ни даже соломы на полу. Только голые камни и стены с плесенью.
Я села на пол, обхватила колени руками и поняла, что сейчас заплачу.
Не заплакала.
Я не имела права плакать. Я выбрала это сама. Лучше мыть полы и спать на камнях, чем быть женой герцога Винтерского. Лучше быть Мирой Торн, которую унижают и проверяют, чем Лиссией де Изенворс, которую продают.
— Ты справишься, — сказала я себе вслух. — Ты мыла полы дома. Ты можешь всё.
Разница была в том, что дома я мыла полы от скуки, когда Мира болела. Сейчас это работа за выживание.
Я достала из мешка мамино кольцо. Маленькое золотое, с сапфиром в виде капли. Я надела его на палец — туда, где его не было видно под платьем. Погладила гладкий камень.
— Мама, — шепнула я. — Ты видишь? Я пытаюсь. Я пытаюсь быть свободной.
Кольцо молчало. Но мне показалось, что оно стало чуть теплее.
Я уснула, свернувшись калачиком на голых камнях, подложив мешок под голову. Чепец свалился на пол. Волосы рассыпались рыжим пожаром. Я не проснулась, когда дверь кладовой скрипнула и чей-то силуэт замер на пороге.
— Рыжая, — голос принадлежал графу. — И непокорная. Прекрасно. Ещё одна головная боль.
Он постоял несколько секунд, потом закрыл дверь и ушёл.
Я не слышала шагов. Но во сне моя рука сжала кольцо сильнее.
— Просыпайся! — орущий голос фрау Блюм вырвал меня из сна, который я не помнила.
Было темно. За окном (в кладовой было окно? Я не заметила вчера) — темнота. Что значит ночь? Да нет, часы на кухне пробили половину шестого.
— Я иду, — простонала я, пытаясь разогнуть спину.
Спина не разгибалась. Она затекла в каменную позу, и каждый позвонок трещал, когда я пыталась встать.
— И быстрее, — бросила фрау Блюм. — Милорд не любит, когда завтрак опаздывает.
Завтрак. О боже. Я вспомнила, что я теперь — одна из тех, кто этот завтрак подаёт.
Я привела себя в порядок: переоделась в запасное платье (тоже Мирино, тоже серое и блёклое), намочила волосы и кое-как заколола их под чепец. В зеркало не смотрела — побоялась увидеть труп.
На кухне кипела жизнь. Подали кашу, яйца, бекон, тосты, джем — всё как полагается в порядочном доме. Я взяла поднос, уставила его тарелками и понеслась в столовую.