Страница 77 из 77
— Нет, — ответила я. — И не прощу. Он продал меня. Он предал меня. Он не искал меня, не волновался, не любил. Он хотел денег. Всегда хотел денег.
— А теперь?
— Теперь он их не получит, — сказала я. — У меня нет денег. Они у тебя.
— Я дам тебе любую сумму, — сказал Бенедикт. — Если захочешь.
— Не хочу, — ответила я. — Пусть живёт с тем, что натворил.
Бенедикт обнял меня.
— Ты сильная, — сказал он.
— Я злая, — ответила я. — Но справедливая.
— Лучше злая, чем слабая, — сказал он. — Я тебя такой полюбил.
— Ты полюбил меня за фехтование, — сказала я.
— И за это тоже, — ответил он.
Он поцеловал меня в висок.
— Ты была ужасной служанкой, — сказал он. — Но идеальной женой.
— А ты был ужасным хозяином, — парировала я. — Но очень терпеливым мужем.
— Терпеливым?
— Ты терпел меня год, — сказала я. — Это подвиг.
— Я терпел тебя всю жизнь, — ответил он. — И буду терпеть дальше.
— До смерти?
— И после, — сказал он. — Если призраки существуют, я буду терпеть тебя и там.
— Ты меня утомляешь, — сказала я.
— Ты меня тоже, — ответил он. — Но мы оба не жалуемся.
Мы стояли в гостиной, обнявшись, и я смотрела в окно. Там, за стеклом, распускались первые цветы, и падал снег. Последний снег этой зимы.
— Красиво, — сказала я.
— Да, — ответил он. — Как ты.
— Ты стал романтиком.
— Это ты меня заразила, — ответил он. — Иронический романтизм.
— Есть такой термин?
— Только у нас, — сказал он.
Вечером мы сидели на кухне.
Не в гостиной — там было слишком торжественно, слишком много серебра и фарфора, слишком много правил. А на кухне — тепло, уютно, пахло пирогами и корицей. Кухарка ушла, поварята спали, фрау Блюм проверяла замки. Мы были одни.
— Помнишь, как мы учились фехтовать? — спросил Бенедикт.
— Помню, — сказала я. — Я тыкала в тебя шпагой и кричала «сдавайся, злодей!».
— Сейчас я бы тоже сдался, — сказал он.
— Без боя?
— Без боя, — ответил он. — Ты победила.
— Когда?
— В тот день, когда поцеловала меня, — сказал он. — В кабинете. Тогда я понял, что пропал.
— Ты пропал раньше, — сказала я. — Когда сидел со мной в кладовке во время грозы.
— Это была экономия, — сказал он. — Свечи.
— Врёшь, — сказала я. — Как всегда.
— Как сейчас, — согласился он.
Он встал, протянул руку.
— Потанцуем?
— Здесь? На кухне?
— А почему нет?
— Нет музыки.
— Музыка в голове, — сказал он. — Вспомни мелодию.
Я вспомнила. Тот самый вальс, который играл граммофон в день Шабаша. Старый, нелепый, но такой родной.
Мы начали танцевать.
Не так, как в гостиной — чинно, с соблюдением дистанции. А по-свойски — почти впритык. Я наступала ему на ноги — специально.
— Ты делаешь это нарочно, — сказал он.
— Может быть, — ответила я.
— Зачем?
— Чтобы ты помнил, какая я неуклюжая.
— Я помню, — сказал он. — Ты пролила воду на мои сапоги в первую неделю.
— Ты был в ярости.
— Я был влюблён, — сказал он. — Но не понимал.
— А когда понял?
— Когда ты спасла меня от яда, — сказал он. — Я понял, что не хочу умирать, потому что ты рядом.
— Романтик.
— Идиот.
— Мы оба, — сказала я.
Мы танцевали, наступали друг другу на ноги, кружились между столом и плитой. Шнапс спал в углу. Люцифер смотрел на нас с холодильника. Призрак заглянул в окно, покачал головой и исчез.
— Пусть думают, что мы сумасшедшие, — сказала я.
— Пусть, — согласился Бенедикт.
Музыка в голове стихла. Мы остановились.
— Я люблю тебя, — сказал он.
— Знаю, — ответила я. — Я люблю тебя тоже.
— Даже когда я экономлю на свечах?
— Даже тогда, — сказала я. — И когда ты даришь мне плащ вместо цветов. И когда читаешь финансовые отчёты вместо стихов. И когда врёшь, что не улыбаешься.
— Я не улыбаюсь, — сказал он.
— Улыбаешься, — сказала я. — Сейчас. Видишь?
Он улыбнулся. Настоящей улыбкой. Открытой, тёплой, счастливой.
— Ты победила, — сказал он. — Опять.
— Это не соревнование, — сказала я.
— Всё соревнование, — ответил он. — Но нас двое, так что мы в одной команде.
Он чмокнул меня в лоб.
— Лиссия.
— Да?
— Спасибо, что сбежала.
— Спасибо, что нанял.
— Спасибо, что спасла.
— Спасибо, что выжил.
— Спасибо, что осталась.
— Спасибо, что полюбил.
Мы замолчали.
Кухня светилась в полумраке. За окном падал снег на подснежники.
— Знаешь, — сказала я. — Договорной брак — это когда договариваются сердца.
— Наше подписано потом, кровью и смехом, — добавил он.
— Ты запомнил мою фразу?
— Я помню всё, что ты говоришь, — ответил он. — Это моя обязанность как мужа.
— Идиот, — сказала я.
— Твой идиот, — ответил он.
Мы обнялись.
Шнапс чихнул во сне.
Люцифер мяукнул.
Призрак заглянул снова и помахал тряпкой.
— Всё хорошо? — спросил он.
— Всё хорошо, — ответила я.
— Тогда я спать, — сказал призрак и исчез.
Я рассмеялась.
Бенедикт улыбнулся.
Мы стояли на кухне, в темноте, при свете догорающей свечи, и я чувствовала себя дома.
Не в поместье. Не в кладовке. Не в гостевой комнате.
Дома.
С ним.
Это и была свобода.
Позже, когда граф ушёл в кабинет — перечитывать письма, писать ответы, заниматься скучными делами, — я села за стол на кухне, взяла перо и раскрыла дневник. Тот самый, который хранила под половицей в кладовке, а теперь держала в ящике своего письменного стола в гостиной.
'Дневник графини Лиссии фон Райвур.
Год спустя после того, как я перестала быть служанкой, беглянкой, лгуньей.
Сегодня пришло письмо от отца. Он просит прощения и денег. Я разорвала письмо. Простить не могу. Денег не дам. Пусть живёт с тем, что натворил.
Герцог Винтерский умер. Говорят, от апоплексического удара, когда узнал, что я вышла замуж за графа. Ещё говорят, что его укусила бешеная собака. Не знаю. Не верю. Но мне всё равно.
Шнапс по-прежнему спит у моей двери. Люцифер — на подоконнике. Призрак ворчит, но я приношу ему книги, и он смягчается.
Фрау Блюм называет меня «ваше сиятельство» и не делает замечаний — даже когда я оставляю чашку в гостиной.