Снежинки в твоих волосах

Эпилог

Я проснулась от того, что солнце светило прямо в глаза. Не вчерашнее, тусклое, зимнее — настоящее весеннее солнце, которое заливало комнату золотом и заставляло плясать пылинки в воздухе. Я потянулась, сладко зевнула и чуть не упала с постели, потому что Шнапс спал на моих ногах.

— Слезь, — сказала я. — Ты тяжёлый.

Шнапс вздохнул, перевернулся на другой бок и продолжил спать.

— Упрямый, — сказала я. — Как хозяин.

— Я слышал, — раздался голос с другой стороны кровати.

Граф — нет, Бенедикт — сидел в кресле у окна, в халате, с чашкой кофе в руке, и смотрел на меня с лёгкой улыбкой.

— Ты не спишь? — спросила я.

— Не могу, когда ты ворочаешься, — ответил он. — И когда Шнапс храпит.

— Он не храпит.

— Храпит. Как старый дед.

— Ты сам как старый дед.

— Я граф, — напомнил он. — Графы не стареют.

— Графы седеют, — сказала я, указывая на его виски.

— Это ты виновата, — ответил он. — Твои выходки.

— Мои выходки? — я села. — Это ты у себя спроси, кто подложил перец в чай Виоле?

— Это была самозащита.

— Это была диверсия.

— Которая удалась, — он усмехнулся. — Она до сих пор не пьёт чай без сахара.

Мы засмеялись. Шнапс проснулся, посмотрел на нас с укоризной и ушёл на кухню — ждать завтрак.

Люцифер, который спал в ногах кровати, лениво потянулся, спрыгнул и вышел за собакой. Они не ладили, но научились терпеть друг друга. Ради меня. Ради графа. Ради общего покоя.

Боже, я сказала «общего покоя» и не соврала.

Год назад я и представить не могла, что буду просыпаться в графской спальне, рядом с графом, и чувствовать себя не чужой, а своей. Год назад я была служанкой, беглянкой, лгуньей. А теперь…

Теперь я была графиней Лиссией фон Райвур, женой Бенедикта, хозяйкой этого дома, и единственной женщиной, которую боялась и уважала фрау Блюм.

— О чём задумалась? — спросил Бенедикт.

— О прошлом, — ответила я. — О том, как мы начинали. Ты был невыносим.

— Я был осторожен, — поправил он. — И ты была невыносима.

— Я была напугана.

— Я был напуган тоже, — признался он. — Но не показывал.

— Железный граф не может бояться.

— Железный граф может всё, — ответил он. — Даже бояться. Особенно бояться.

Он встал, подошёл к кровати, сел рядом.

— Ты боялся, что я уйду? — спросила я.

— Боялся, — ответил он. — Каждый день. Каждую ночь. Пока ты не осталась.

— Я осталась, — сказала я. — И никуда не денусь.

— Я знаю, — сказал он. — Поэтому и женился.

— Ты женился, потому что я заставила?

— Ты не заставляла, — ответил он. — Ты предложила. Я согласился.

— Это был договорной брак, — сказала я. — Я помню. «Если ты останешься — останусь я. Если мы останемся — останемся вместе. Если мы вместе — стоит пожениться».

— Романтично, — усмехнулся он.

— Ты не умеешь быть романтичным, — сказала я. — Твои предложения похожи на контракты.

— Зато я умею любить, — ответил он. — Это важнее.

И поцеловал меня в висок.

Просто. Тепло. Без слов.

Я прижалась к нему.

— Люблю тебя, — сказала я.

— Знаю, — ответил он. — И я тебя.

Шнапс заскулил за дверью — напоминал о завтраке.

— Идём, — сказала я. — А то фрау Блюм рассердится.

— Она всегда сердится, — сказал Бенедикт. — Это её профессия.

Мы встали, оделись, спустились вниз.

На кухне уже кипела жизнь.

Кухарка пекла пироги, поварята резали овощи, фрау Блюм раздавала указания. Увидев нас, она сделала реверанс.

— Доброе утро, ваше сиятельство, — сказала она мне. — Доброе утро, милорд.

— Доброе утро, фрау Блюм, — ответили мы хором.

— Завтрак готов.

Мы сели за стол. Фрау Блюм подала овсянку с мёдом, яйца, тосты, кофе. Я с аппетитом ела. Бенедикт смотрел на меня.

— Ты поправилась, — сказал он.

— Ты каждое утро это говоришь.

— Толстеешь.

— Это от твоих пирогов, — сказала я, показывая на кухарку. — Она меня балует.

— Я балую графа, — поправила кухарка. — А вы едите за компанию.

Фриц заглянул на кухню, увидел нас, поклонился.

— Фриц, ты сегодня конюх или лакей? — спросил Бенедикт.

— И то, и другое, — ответил Фриц. — Жизнь непредсказуема.

— Жизнь непредсказуема, — повторил я. — Как у тебя с судомойкой?

Фриц покраснел.

— Никак, — ответил он.

— Врёт, — сказала кухарка. — Я видела, как он таскал ей пирожки.

— Пирожки для всех! — возмутился Фриц.

— Для всех, но ей — с мясом, а другим — с капустой, — сказала кухарка. — Я не слепая.

Фриц выбежал. Мы засмеялись.

После завтрака я поднялась в библиотеку — проведать старичка. Призрак-библиотекарь сидел на верхней галерее, протирал пыль с фолиантов и ворчал.

— Опять пыль, — сказал он. — Никто не убирает. Только я. Двести лет убираю.

— Доброе утро, — сказала я.

— Что доброе? — проворчал он. — Книги не читают, пыль не вытирают, призраков не уважают.

— Я читаю, — сказала я. — Я вчера взяла книгу по ботанике.

— Вернёшь?

— Верну.

— Когда?

— На этой неделе.

— Обещаешь?

— Обещаю, — сказала я.

Призрак посмотрел на меня, смягчился.

— Ты хорошая, — сказал он. — Не то что твой муж. Он книгу по экономике взял год назад и не вернул.

— Он вернёт, — сказала я. — Я прослежу.

— Проследи, — сказал призрак. — А то я на него управу найду.

— Какую?

— Прокляну, — сказал призрак. — Книжной пылью.

Я усмехнулась.

— Не надо проклинать. Я сама разберусь.

— Ладно, — сказал призрак. — Иди. Не мешай работать.

Я вышла.

Внизу меня ждало письмо. Фриц принёс его из города и положил на стол в гостиной. Конверт был без обратного адреса, но я узнала почерк.

Отец.

У меня похолодели руки.

— Что там? — спросил Бенедикт, заходя в гостиную.

— Письмо от отца, — ответила я.

— Откроешь?

— Боюсь.

— Не бойся, — сказал он. — Я рядом.

Я открыла.

Письмо было коротким.

«Дочь. Прости меня. Я был дураком. Я продал тебя герцогу, потому что не было другого выхода. Герцог умер. Долги остались. Мне нужны деньги. Пожалуйста, помоги. Твой отец».

Я перечитала дважды. Трижды.

— Что он пишет? — спросил Бенедикт.

— Просит прощения, — сказала я. — И денег.

— И что ты ответишь?

— Ничего, — сказала я.

И разорвала письмо.

Бумага хрустнула, упала на пол мелкими клочьями.

— Ты не простила? — спросил Бенедикт.