Страница 1 из 77
Пролог
Я узнала, что меня продают, из-за треснутой половицы.
Это звучит почти смешно. Будто я героиня дешёвого водевиля, где тайны вылезают из щелей вместе с мышами и сквозняками. Но именно эта проклятая половица — третья от камина в восточном коридоре — предала меня сегодня. Или, наоборот, спасла.
Сейчас мне хочется верить, что спасла.
До ужина оставался час. Я шла из библиотеки — нет, не читала чувствительных романов, как мне приписывали сплетницы, а переписывала старые счета матери, потому что отец после её смерти пустил хозяйство в такое болото, что даже управляющий застрелился бы от отчаяния, если бы умел читать. У меня была четверть часа, чтобы переодеться к ужину, привести в порядок волосы и натянуть на лицо маску послушной дочери, которую отец ожидал видеть каждый вечер.
Я уже почти дошла до своей комнаты, когда услышала голоса.
Негромкие. Плотные. Такими голосами говорят о деньгах. Или о смерти.
Половица предательски скрипнула под моей левой ногой, и я замерла, как охотничий пёс, чующий дичь. Вместо того чтобы идти дальше — а разумный человек пошёл бы дальше, потому что подслушивать разговоры отца с гостями неприлично и опасно — я сделала шаг назад. Потом ещё один. Так я оказалась у двери гостиной, которая была приоткрыта на толщину моего мизинца.
Отец сидел у камина. Напротив него — лорд Фаррингтон, «друг семьи», как отец его называл, хотя я подозревала, что истинная дружба у них держится на общих долгах и взаимном знании чужих скелетов в шкафах. Фаррингтон был жирным. Не просто полным — жирным, как боров, выращенный на убой. Его пальцы, унизанные перстнями, лежали на набрюшнике, и он поглаживал его так же, как другие мужчины гладят любимую собаку.
— … так что вопрос решён, Изенворс. — Голос Фаррингтона сочился маслом. — Герцог Винтерский согласен. Он берёт на себя все твои долги до копейки, плюс ежегодное содержание. Лиссия — девушка видная. Родит ему наследника — и будет обеспечена до конца дней.
Я не поняла сначала. Буквально — мой мозг отказался переводить слова в смысл. Герцог Винтерский? Тот самый, которому шестьдесят семь? У которого третья жена «исчезла в имении» и никто не решился задать вопросов? Который, по слухам, держит бывших любовниц в подвале, потому что «они слишком много знают»?
— Свадьба через три недели, — продолжал Фаррингтон. — Контракт я уже привёз. Подпишешь сегодня.
— Сегодня? — Голос отца дрогнул. Не от сочувствия ко мне — от испуга перед скоростью. — Но Лиссия… она же не готова. Она будет…
— Она будет делать то, что ей скажут, — отрезал Фаррингтон. — Или ты хочешь, чтобы мы оба отправились в долговую яму? Потому что твои векселя, Изенворс, я больше не выкупаю. Только герцог. И он ставит условие: девушка. Свежая. Знатного рода. Без репутационных пятен.
— У неё нет пятен, — быстро сказал отец. — Не считая… ну, её характера.
— Характер выбьют. Через месяц она будет шёлковой.
Меня затошнило. Физически, до подкатившей к горлу желчи. Я прислонилась спиной к стене и поняла, что стена холодная, а лоб у меня горячий. Никогда в жизни я не была так близка к обмороку — и никогда так яростно его не сдерживала.
Я не дура. Я знала, что отец в долгах. Знала, что он проигрывает поместье по кускам — сначала дальние поля, потом лес, потом старую водяную мельницу, которая приносила хоть какую-то прибыль. Знала, что моё приданое давно съедено кредиторами. Но я надеялась — глупо, наивно, как ребёнок — что меня хотя бы спросят. Что я буду не вещью, а… дочерью.
Спросили. Да, спросили бы: «Лиссия, ты согласна?» И если бы я сказала «нет» — что тогда? Скандал? Порка? Заточение в комнате? Или просто подписанный контракт без моего согласия, потому что по законам нашего королевства отец вправе распоряжаться браком дочери до её двадцати пяти лет.
А мне было двадцать два.
— Она красивая, — добавил Фаррингтон, словно обсуждал лошадь. — Рыжие волосы сейчас в моде. Герцог любит рыжих. Его вторая была рыжей, пока не… ну, вы поняли.
Отец промолчал.
Я не дышала. Пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони до крови. Боль была настоящей — в отличие от всего остального.
— Ей надо будет подписать бумаги, — сказал отец наконец. — Она упряма.
— Сломается. — Фаррингтон зевнул, прикрыв рот пухлой ладонью. — Или вы… убедите её. У вас есть средства воздействия.
Средства воздействия. Как с собакой, которая не хочет идти на поводке. Я вспомнила прощальное письмо матери, найденное мной в её шкатулке через год после смерти: «Лисси, никогда не позволяй мужчинам решать за тебя. Даже отцу. Особенно отцу». Мама знала. Она всё знала, но не успела спасти себя. Может быть, она писала это, чтобы спасти меня.
— Контракт на столе, — Фаррингтон поднялся. — Я уезжаю завтра утром. Дочитайте. Подпишите. И держите девчонку взаперти до свадьбы, чтобы не сбежала.
— Она не сбежит, — отозвался отец, но в его голосе не было уверенности. — Куда она пойдёт? У неё ни гроша. Ни друзей. Ни ремесла.
— Это не остановило ни одну дуру до неё, Изенворс.
Они замолчали. Я услышала, как плеснула жидкость в стаканы — наверное, портвейн. Конец разговора.
Я — или не я, а та, которой только что сообщили, что её жизнь кончилась, так и не начавшись — отклеилась от стены. Ноги не слушались. Я шла по коридору как механическая кукла: левая-правая, левая-правая. Дверь в мою комнату открылась с тихим скрипом. Вошла. Закрыла. Прислонилась лбом к холодной древесине.
Секунду спустя меня вывернуло.
Прямо на ковёр. Прекрасно. Ещё одна вещь, за которую отец меня отчитает: «Ты портишь антиквариат, Лиссия, это дорого стоит». Пусть вычтет из моего приданого. Ах да, приданого уже нет. Меня же продают целиком, вместе с зубами и внутренностями.
Я сползла по двери на пол и села, обхватив колени руками. Голова кружилась. В висках стучало. Внутри меня что-то умерло — не физически, а по-другому, глубже. Та девочка, которая верила, что её отец хоть немного её любит. Которая надеялась, что если быть умной, послушной, вести счёты, штопать его рубашки и улыбаться его гостям, то в один прекрасный день он скажет: «Лиссия, ты свободна. Я нашёл тебе хорошего человека, который будет тебя уважать».
Нашёл. Да. Герцога-убийцу с долгами вместо приданого.
Я не знаю, сколько я так просидела. Минуту? Час? Время потеряло смысл. В окне темнело, и первые снежинки ударялись в стекло, таяли и текли вниз, как слёзы. Я смотрела на них и думала: «Если бы я была снежинкой, я бы упала и растаяла. Исчезла. Никто бы не заметил».