Страница 2 из 77
Заметили бы. Отец заметил бы, что товар испорчен.
Я засмеялась. Горько, надрывно, как сумасшедшая. Смех перешёл в рыдание, рыдание застряло где-то в груди и превратилось в хрип.
— Леди Лиссия?
Я подскочила. Сердце ухнуло куда-то в пятки — а потом вернулось и забилось с такой силой, что я услышала его в ушах.
Мира. Моя служанка. Моя единственная служанка, потому что отец уволил всех остальных два года назад («На кого нам тратиться, дочка, ты и сама можешь причесаться»). Мира стояла на пороге — я не слышала, как она вошла, — и смотрела на меня с выражением, которое я никогда у неё не видела: испуганным и решительным одновременно.
У неё были тёмные волосы, гладкие и блестящие, как речная вода в сумерках. Карие глаза. Родинка над левой бровью, которую я знала так же хорошо, как своё отражение. Мы были одного роста и примерно одной комплекции — это имело значение, хотя я пока не знала какое.
— Что случилось? — она опустилась передо мной на колени, прямо в лужу от моей… утренней еды, прости господи. Ей было всё равно. Она схватила меня за руки и сжала их — сильно, почти до боли. — Леди Лиссия, вы белая как полотно. Вас тошнило? Вас обидели? Я убью любого, кто вас обидел, клянусь своей матерью.
Я знала, что она не шутит. Мира не умела шутить на такие темы. Её мать умерла от побоев мужа — собственного отца Миры, мерзавца, который потом сгорел в пьяной драке, и Мира осталась одна в тринадцать лет. Она пришла к нам из приюта для сирот, и мама, царствие ей небесное, взяла её как «помощницу по дому», а на самом деле — как младшую подругу для одинокой дочери.
Мира была единственным человеком, кому я верила.
— Меня продают, — сказала я. Голос не дрогнул. Это было хуже, чем если бы я закричала. — Отец договорился с герцогом Винтерским. Через три недели свадьба.
— Что.
Я не повторила.
Мира смотрела на меня, и её лицо медленно менялось: из испуганного — в ошеломлённое, из ошеломлённого — в бешеное. Она была очень красивой в гневе. Вся скупая, холодная ярость, которая у неё копилась годами, выходила наружу не криком, а стальной тишиной.
— Винтерский, — повторила она. — Который убил двух жён?
— Трёх. Третья исчезла, но все знают, что её нашли бы, если бы искали.
— Тварь. — Мира выдохнула это слово как проклятие. — Ваш отец — тварь. Простите меня, миледи, но это правда. Родной отец, и он продаёт вас… как…
— Как свинью на рынке, — закончила я за неё. — Знаю.
Мы помолчали. Снег за окном теперь валил гуще, хлопьями, которые уже не таяли, а налипали на стекло, закрывая мир.
— Уходите, — сказала Мира вдруг.
— Куда? — горько усмехнулась я. — В монастырь? Меня вернут. За границу? У меня нет паспорта, нет денег, нет… ничего.
— Вы удивитесь, — Мира встала и подошла к окну, заложила руки за спину — её привычная поза, когда она думала. — Сколько вещей можно устроить без денег, если есть голова на плечах. И документы. И одна очень, очень глупая идея.
Я подняла голову.
В полумраке комнаты, освещённой только догорающими углями в камине и тусклым светом с улицы, Мира улыбалась. Улыбка была странная: шальная и нежная одновременно.
— Мы примерно одного роста, — сказала она. — И комплекции. И возраст. И даже форма лица… ну, если не присматриваться.
— Мира, что ты…
— Вы станете мной, — она повернулась ко мне. — А я останусь здесь. Ненадолго. До утра. Или до послезавтра. Потом я скажу, что вы сбежали — и они поедут искать вас, а вы уже будете далеко.
Я подумала, что ослышалась. Или что меня уже не тошнило, а начались галлюцинации.
— Ты предлагаешь… поменяться местами? Чтобы ты осталась здесь, с моим отцом? Под сраным контрактом? Мира, это самоубийство.
— Герцог не знает, как я выгляжу, — спокойно сказала она. — Он никогда не был в Изенворсе. Ваш отец подписывает контракт сегодня ночью. Завтра приедет поверенный, сверит документы. Если в доме будет девушка с документами на имя Лиссии де Изенворс, рыжая… — она запнулась, и я увидела, что она только сейчас подумала об этом. — Ах. Рыжая. Чёрт.
— Мои волосы — это проблема, — кивнула я. В темноте вы могли спутать рыжий с каштановым, но при дневном свете — нет. Мои волосы были как медь, как осенний лес, как пламя. Мамино наследство.
— Мы можем покрасить? — неуверенно спросила Мира.
— Ты хочешь покрасить волосы в рыжий? За ночь? Без краски? — я горько рассмеялась. — Может, ещё и локоны накрутим?
— Ладно. — Мира отбросила эту идею, как пешку, которую не жалко. — Тогда по-другому. Я останусь здесь, скажусь больной и не буду выходить при свете. Завтра — отлежусь. Послезавтра — скажу, что уезжаю в город за приданым, и сбегу сама. А вы… вы поедете в поместье графа Райвура.
— Кого?
— Графа Райвура, — повторила Мира, как будто это было самое очевидное решение в мире. — Он нанимает прислугу. Платят не щедро, но комнату дают. У него дурная репутация, но дурная в другом смысле: он не трогает женщин. Говорят, он вообще не смотрит на них после смерти жены. Его боятся, но не за то, за что боятся Винтерского.
Я смотрела на неё, открыв рот.
— Откуда ты… откуда ты всё это знаешь?
— Я слушаю, миледи. — Мира пожала плечами. — Вы читаете книги, а я слушаю, о чём говорят слуги на кухне и кучера в конюшнях. Граф Райвур — странный, замкнутый, жёсткий, но не жестокий без причины. Если вы будете работать, как мы с вами работаем последние два года — а мы, между прочим, втроём с вашей матушкой вели всё хозяйство до её смерти — он вас не тронет. И не выдаст. Потому что ему нет дела до чужих беглянок.
— Ты хочешь, чтобы я стала… служанкой? — я не могла поверить в то, что слышу. — Я, которая до восемнадцати лет носила платья с кринолином?
— Вы, которая последние два года моет полы, стирает бельё и штопает носки собственного отца, потому что он уволил всех горничных, — жёстко поправила меня Мира. — Простите, миледи, но аристократки из вас уже нет. Вы — домработница на побегушках в собственном доме. Разница только в том, что вы не получаете жалованья.
Это было жестоко. И это было правдой.
Я опустила голову. Стыд и гнев перемешались во мне в такой коктейль, что я не могла различить, что из чего.
— У тебя есть паспорт? — спросила я тихо.
— Поддельный, — кивнула Мира. — Я купила его два года назад, на сбережения. Думала сбежать от своего дяди, если он найдёт меня. Но он не нашёл. И не найдёт. А вам он нужнее.
— Почему ты это делаешь? — Я подняла глаза. — Почему жертвуешь собой ради меня?