Страница 3 из 77
Мира помолчала. Потом села рядом со мной на пол, прямо в пятна и складки моего платья, и взяла мою руку в свои.
— Потому что ваша матушка, — сказала она тихо, — вытащила меня из приюта, где меня… трогали по ночам воспитатели. Потому что она дала мне имя, дом и вас — сестру, которой у меня никогда не было. Потому что вы единственный человек, который когда-либо плакал, когда у меня болела голова. Потому что справедливости нет, но она должна быть. И если я могу сделать так, чтобы одна хорошая женщина не вышла за чудовище — я это сделаю.
Я заплакала. Впервые за этот вечер — открыто, не скрываясь, не сдерживаясь. Слёзы текли ручьём, и Мира обняла меня, и мы сидели так долго, пока не затихли оба.
— Хорошо, — сказала я отстранённо, когда слёзы кончились. — Хорошо. Что нужно делать?
Мира улыбнулась той самой шальной улыбкой.
— Сейчас полночь. — Она взглянула на часы на каминной полке. — У нас три часа. Слуги спят, ваш отец подпишет контракт и напьётся — он всегда пьёт после больших сделок. Это его способ… праздновать.
— Он всегда пьёт после того, как кому-то сломал жизнь, — поправила я. — Не важно. Продолжай.
— Вы переодеваетесь в мою сменную одежду, которую я принесла с собой. — Мира встала, отряхнула юбку и направилась к двери. — Я беру ваше платье, ложусь в вашу кровать, накрываюсь с головой. Завтра утром я скажу, что плохо себя чувствую, и не встану до вечера. Отец не зайдёт — ему и дела нет до больной дочери, у него контракт. Вечером я выскользну через чёрный ход и исчезну. К тому времени вы будете уже в экипаже до Райвура.
— А твои документы?
— Я дам вам свои. — Она вытащила из кармана передника потрёпанный конверт. — Здесь всё: свидетельство о рождении (на имя Миры Торн — материнская фамилия, не дядина), рекомендательное письмо от предыдущей службы (я его сама написала и подписала — подпись старая, пусть проверяют), и даже несколько монет на дорогу. Не много, но хватит на билет.
— Ты всё это подготовила? — удивилась я. — За два года? На случай, если… если мне понадобится сбежать?
— На случай, если любой из нас понадобится сбежать, — поправила Мира. — Я думала, это я сбегу от дяди. Но судьба решила иначе. Что ж… я сбегу от вашего отца. Тоже неплохо.
Мы обменялись понимающими взглядами. В этом взгляде было всё: годы дружбы, совместные слёзы над маминой могилой, совместный смех, когда отец не замечал очевидного, совместные планы, которые мы никогда не произносили вслух, потому что боялись сглазить.
— Идём, — Мира потянула меня за руку. — Время.
Одежда Миры была грубой. Я не жаловалась — не имела права, но внутри меня каждый дюйм тела кричал. Шерсть царапалась. Корсета не было — только холщовая сорочка, поверх неё тёмно-серое платье с передником, белый чепец с завязками. И башмаки. О боже, башмаки. Тяжёлые, кожаные, с деревянной подошвой. Мои ноги, привыкшие к мягким туфелькам и шелковым чулкам, возмущались молча, но веско.
— Как ты это носишь? — прошептала я, когда Мира застёгивала на мне последние крючки.
— Как вы носите своё лицо, когда отец говорит гадости, — ответила она. — Привыкаешь.
— Справедливо.
Я посмотрела на себя в маленькое зеркальце — единственное, что осталось в моей комнате после того, как отец продал фамильное трюмо. На меня смотрела какая-то другая девушка. Бледная, с красными глазами, рыжими волосами, кое-как заколотыми под чепцом, и серым тряпьём вместо платья.
— Я похожа на служанку? — спросила я.
— Вы похожи на служанку, которую граф выгонит в первую неделю, — улыбнулась Мира. — Потому что она слишком гордая для своих мозолей. Постарайтесь это скрыть.
— Я попробую.
— Не пробуйте — делайте.
Мы перекинули вещи. Я отдала Мире свою лучшую шкатулку — не ту, из которой отец мог что-то украсть, а ту, где лежало мамино кольцо, маленькая золотая брошь в виде птицы (папин подарок маме, но он о нём забыл), и несколько монет, которые я собирала три года, пряча в подкладку матраса. Мира сунула шкатулку в мешок, который я должна была взять с собой.
— Твой план, — спросила я, когда всё было готово. — Ты действительно веришь, что это сработает?
— Я верю, что если мы не попробуем, вы умрёте через три года, — сказала Мира прямо. — Или раньше. А если попробуем — может быть, вы будете жить. Не факт, что лучше. Но жить.
— Ты невыносима. — Я поцеловала её в щёку. — Ты знаешь это?
— Знаю. — Она поцеловала меня в ответ. — А теперь — бегите. Чёрный ход. Там щель в ограде, за кустами сирени. Вы пролезете, если чуть присядете.
Я кивнула, схватила мешок и направилась к двери.
— Мира, — обернулась я уже на пороге. — Спасибо. За всё. За дружбу. За жизнь.
— Вы успеете меня отблагодарить, — она махнула рукой. — На той стороне, когда мы обе будем свободны. А теперь — идите. И, ради всего святого, — она улыбнулась той самой улыбкой, в которой смех слёзы пополам, — не споткнитесь о ведро.
Я споткнулась о ведро.
Честное слово, оно появилось из ниоткуда. Чёрный ход был тёмным, как чернила, я пробиралась на ощупь, пятная платье Миры о сырые стены, и тут моя нога за что-то зацепилась. Железное ведро с грохотом покатилось по каменному полу, я полетела вперёд, ударилась коленями, выругалась — выругалась! — как извозчик, и на секунду замерла, прислушиваясь, не проснулся ли кто.
Тишина.
Только сердце колотилось где-то в горле.
Я поднялась, отряхнулась (бесполезно — на переднике уже были мокрые пятна), поправила чепец — только потом поняла, что надела его задом наперёд и криво, так что одна завязка свисала до подбородка, а вторая потерялась где-то в волосах.
«Мира бы убила меня за такой вид», — подумала я и рассмеялась. Тихо, сквозь зубы, почти беззвучно.
Ведро я поставила на место. Руки дрожали, но я заставила их быть твёрдыми.
А потом я нашла щель в ограде — ту самую, за сиренью, которую Мира обнаружила ещё в детстве, когда мы играли в разбойников. Сейчас я была не разбойницей. Я была беглянкой.
Я присела, просунула сначала мешок, потом голову, потом плечи. Края ограды царапали бока, рвали ткань. Я не обращала внимания. Я лезла, как червь, сквозь землю и камень, на ту сторону, где меня ждала… что?
Свобода? Страх? Голод? Одиночество?
Я не знала.
Но знала, что оставаться здесь — смерть.
Я вывалилась на ту сторону, упала лицом в снег. Холод обжёг щёки, и я впервые за несколько часов почувствовала, что живу. Настоящий снег. Настоящие звёзды над головой (небо прояснилось, гады). Настоящая дрожь, которая шла не от страха, а от холода.