Страница 6 из 77
— Милорд, — сказала она внятно, по слогам, — делает что хочет. Он сегодня сказал: «Приведи новую ко мне, я её проверю». Значит, приведу. И ты будешь стоять, смотреть в пол и говорить «да, милорд», «нет, милорд», «простите, милорд». Без соплей, без кокетства, без закатывания глаз. Ясно?
— Ясно, — сказала я, мысленно добавив: «Я никогда не закатываю глаза, я слишком хорошо воспитана».
Воспитание, кстати, сейчас могло мне навредить. Слишком прямая спина, слишком плавные движения, слишком спокойный взгляд. Я постаралась сутулиться. И забыла, как это делается. В результате я выглядела как цапля, которая притворяется вороной.
Фрау Блюм повела меня наверх.
— Не смотреть по сторонам, — прошипела она, когда я скосила глаза на портрет в коридоре. Он был — мужчина в мундире, с жёстким лицом и глазами, как у хищной птицы. Судя по возрасту — отец графа. — Милорд не любит любопытных.
— Я не любопытная, — соврала я. Я была любопытна, как кошка, и это меня погубит.
Мы остановились перед дверью в кабинет. Фрау Блюм постучала — два коротких, один длинный. Код? Пароль? Сигнал «не убивай меня, это просто новая дура, я её привела»?
— Войдите, — раздался голос из-за двери.
Голос был низкий. Не то чтобы грубый — скорее глубокий, как колодец, в который бросили камень, и он летит, летит, и никто не слышит дна. Я вдруг подумала: «Такой голос бывает у людей, которые не смеются. Никогда». Но я могла ошибаться.
Фрау Блюм толкнула дверь и бесцеремонно впихнула меня внутрь.
Я вошла.
Кабинет был огромным. Как зал ожидания в вокзале, только с книгами. Книги были везде — на стенах, до потолка, на полу стопками, на столе горой. Камин горел, но не согревал — пламя было каким-то жёлтым, больным. И посередине этого книжного хаоса, за столом, сидел человек, который, как я поняла, был графом Бенедиктом фон Райвуром.
Первое впечатление: он молод. Я ожидала старика. Или хотя бы мужчину за сорок. А ему было… тридцать? Тридцать два? Не больше. Второе впечатление: он красив. Не той красивостью, которую обсуждают за чаем («О, его глаза, его губы, его манеры!»). Другой. Опасной красивостью. Как у волка — если волк носит чёрный сюртук и сидит за письменным столом, перебирая бумаги длинными бледными пальцами.
Чёрные волосы — не просто тёмные, а именно чёрные, как вороново крыло. Такие же чёрные, как его глаза. У него были не глаза, а угли. Горячие? Холодные? Я не поняла. Они смотрели сквозь меня так, будто меня не существовало.
— Это новая служанка, милорд, — сказала фрау Блюм, которая осталась за моей спиной. — Мира Торн. Рекомендательное письмо при ней.
— Оставь нас, — сказал граф. Не громко. Но так, что фрау Блюм вышла быстрее, чем если бы за ней гнались демоны.
Дверь закрылась.
Я осталась одна. С ним.
— Подойди, — сказал он.
Я подошла. На ватных ногах. Сердце билось где-то в горле, и я молилась, чтобы он не услышал.
Он не смотрел на меня. Он смотрел поверх меня — на дверь, на окно, на камин. Потом перевод взгляда вниз, на мои руки (чёрт, опять эти руки), потом на лицо. Его взгляд задержался на моих глазах — на секунду дольше, чем мне бы хотелось.
— Мира Торн, — прочитал он по бумаге, которую держал. Моя ложь. Моя рекомендация. Моя судьба. — Двадцать два года. Семь лет в услужении у барона Крелля. Уволена по собственному желанию.
По собственному желанию. Это Мира придумала. «Так звучит лучше, чем „сбежала от побоев“».
— Почему ушла? — спросил граф, всё ещё не глядя на меня.
— Барон был… жесток, — сказала я тихо. Мне не нужно было притворяться, чтобы мой голос дрожал. Я вспомнила отца. Продал Винтерскому. Жестокость бывает разной. — Он поднимал руку. Я не хотела… я больше не могла.
— Поднимал руку? — переспросил граф. Теперь он смотрел. В упор. — Бил?
Я кивнула. Слова застряли в горле.
— Бил. По лицу. По спине. Чем попало.
Вдох. Выдох. Я врала, но врала на основе правды — Мира рассказывала, как её дядя бил её кочергой. Я просто позаимствовала её шрамы. Это было подло, но необходимо.
— Рекомендательное письмо подписано не бароном, — заметил граф, и мой внутренний мир рухнул. — А его экономкой.
Я забыла, что Мира говорила об этом.
— Барон не умеет писать, — выпалила я. — Он… он неграмотный. Поэтому подписывала экономка.
Граф склонил голову набок. Так делает хищник, когда сомневается, стоит ли убивать добычу сейчас или подождать.
— Неграмотный барон, — повторил он. — Редкость.
— Он старый. — Я уже несла чушь, но остановиться не могла. — Очень старый. И больной. И…
— Достаточно. — Он отложил бумагу и посмотрел на меня с ног до головы. Медленно. Так, будто покупал меня. Боже, опять это чувство — быть товаром. Я едва не попятилась. Но заставила себя стоять. — Вот что я тебе скажу, Мира Торн.
Я замерла.
— Мне не нужна болтливая девица. — Он поднялся из-за стола, и я поняла, что он высокий. Выше меня на голову. Широкие плечи, узкие бёдра, длинные ноги. Если бы я не была так напугана, я бы подумала, что он красив. Очень красив. — Мне не нужны истории о жестоких баронах. Мне не нужны слёзы, благодарности и попытки завоевать моё расположение. Мне нужен живой пылесос и тень.
— Простите, милорд? — мой голос прозвучал не так, как надо. Слишком высоко. Слишком напоминало «я леди, что за чушь вы несёте?».
— Живой пылесос, — повторил он, и в его голосе не было иронии. — Убирай. Мой. Подавай. Молчи. И не попадайся на глаза, когда я не звал. Ты — тень. Теней не замечают. Теней не спрашивают о прошлом. Если ты сможешь быть тенью — я, возможно, оставлю тебя после испытательного срока.
У меня пересохло во рту.
— А если не смогу? — спросила я — снова не тем тоном. С вызовом.
Граф сделал шаг вперёд. Я не отступила. (Глупо. Глупо, Лиссия. Ты должна отступать. Ты не леди, ты служанка. Служанки отступают.)
— Если не сможешь, — сказал он, и его голос стал ниже, почти шёпотом, — ты уйдёшь отсюда так же, как пришла. С пустыми руками. И без жалованья.
— Поняла, милорд, — сказала я сквозь зубы.
Он вернулся за стол. Сел. Больше на меня не смотрел.
— Испытательный срок — неделя, — бросил он, открывая какую-то книгу. — Приступай. Фрау Блюм объяснит, что делать. Свободна.
Я развернулась и вышла, стараясь идти ровно, хотя ноги тряслись.