Страница 10 из 77
— Приказываю: уйди. И пришли Фрица, когда будешь уходить.
Я поклонилась. Точнее, сделала жест, похожий на поклон — наклонила голову, чуть согнула колени. Не так низко, как следовало бы служанке. Мне было трудно кланяться. Я никогда никому не кланялась, кроме как матери.
Люди, которым я кланялась, были либо святыми, либо мертвыми.
— Эй, — окликнул меня граф, когда я уже взялась за ручку двери. — Ты не умеешь кланяться.
Я замерла.
— Простите, милорд?
— Ты не умеешь кланяться, — повторил он. Поставил газету на стол и сложил руки перед собой. — Ты делаешь это так, будто даришь мне одолжение, а не выказываешь почтение. У барона Крелля тебя не учили этикету?
У меня пересохло во рту. Барон Крелль, мой вымышленный мучитель, неожиданно начал играть против меня.
— Барону было всё равно, как я кланяюсь, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Он ценил только скорость. Я должна была убираться с глаз быстро, а низкий поклон — это медленно.
Граф прищурился. Я видела, как он прокручивает мои слова в голове, проверяет на ложь.
— Опустись на колени, — сказал он вдруг.
— Что?
— Опустись на колени. Будешь учиться.
Я думала, что ослышалась. Может быть, мне показалось от усталости, голода и золы в ушах?
— Прямо здесь, — уточнил он, кивнув на пол перед собой. — Кланяться служанка должна низко. Как будто просит пощады. Я хочу увидеть, сможешь ли ты.
Меня бросило в жар. Не от смущения — от гнева. Этот человек, этот ледяной граф с крокодиловыми сапогами, хотел, чтобы я встала на колени перед ним? Как перед господином? Как перед богом?
«Ты служанка, — напомнила я себе. — Служанки кланяются. Так принято. Не будь дурой».
Я опустилась на колени. Жёсткий паркет больно ударил по коленным чашечкам — тем самым, которые уже были синими после недели мытья полов.
— Ниже, — сказал граф. — Голову наклони. Руки вдоль тела. И не смотри на меня. Слуга не смотрит господину в глаза.
Я наклонила голову. Но продолжала смотреть. Искоса, через ресницы, но смотреть. Потому что если есть что-то, что я ненавидела больше грязи, так это подчинение без остатка.
Он обошёл меня вокруг. Я слышала шорох его одежды, скрип половиц под его шагами. Он был рядом. Очень рядом. Я чувствовала запах его одеколона — незнакомый, с нотами кожи, табака и чего-то древесного. Или это показалось? Мои ноздри были полны золы.
— Неправильно, — сказал он остановившись передо мной. — Тебя учили держать спину. Аристократическую спину. Служанки горбятся.
Я выпрямилась. Но не согнулась.
— Вам не нравится моя спина? — спросила я с вызовом.
Тишина. Он смотрел на меня сверху вниз. Я — снизу вверх, стоя на коленях.
— Она слишком прямая, — сказал он наконец. — Как у той, кто никогда не работала на коленях.
— Может быть, у меня хорошая осанка от природы, милорд, — мой голос дрогнул от сдерживаемой злости.
— Может быть. — Он отошёл, сел на своё место и взял вилку. — Встань и уйди. Обучение отменяется.
Я поднялась. Колени ныли. Самолюбие кровоточило.
Но я вышла. Не поклонившись напоследок — потому что он не смотрел.
В коридоре я оперлась о стену и глубоко задышала, как учила себя в детстве, когда злилась на отца. Считать до десяти. Не бить посуду. Не кричать. Потом выдохнуть и забыть.
— Он проверяет тебя, — прошептала я. — Он всех проверяет. Это не личное. Это паранойя вдовца.
Но внутри меня что-то кипело. Я не привыкла, чтобы со мной так обращались. Я привыкла, чтобы мне кланялись. Даже когда отец уволил всех слуг, я оставалась леди в собственных глазах. А здесь… здесь я была никем.
Никем с прямой спиной.
После обеда фрау Блюм поручила мне перестирать постельное бельё. Вручную. В ледяной воде. С хозяйственным мылом, которое пахло так, будто его варили из старых носков и отчаяния.
Я стояла у корыта, тёрла простыни и думала о побеге. Куда? Как? Год — это слишком долго. За год отец найдёт меня. Или герцог. Или Миру схватят и выпытают, куда я уехала. Нет, год — это смертный приговор.
Может быть, полгода. Если экономить на еде. Но я и так экономлю — слуги едят объедки, а объедки здесь довольно скудные.
Может быть, три месяца. Если украсть у графа.
Я тут же замахала головой, отгоняя эту мысль. Воровство — это виселица. Даже если не поймают, я не смогу жить с мыслью, что стала воровкой. Это мама называла «потерять себя в мелочах». Маленькая ложь ведёт к большой. Маленькая кража — к падению.
— Я не воровка, — сказала я простыне.
Простыня не ответила.
В пять часов вечера я носила уголь в гостиную. Фриц встретил меня в коридоре и зашептал:
— Ты слышала про утреннее?
— Про что?
— Про то, как граф заставил тебя стоять на коленях! — его глаза горели азартом. — Фрау Блюм рассказала на кухне. Говорит, ты огрызнулась. И не поклонилась на выходе.
— Я не огрызалась, — устало сказала я. — Я просто… ответила.
— Это и есть огрызок, — Фриц восхищённо покачал головой. — Ты первая служанка, которая не дрожит перед ним. Даже старая Герта трясётся, когда он в плохом настроении. А ты — ничего.
— Я дрожу, — честно призналась я. — Просто у меня внутри. Снаружи не видно.
Переживать разговор с Фрицем — это было ошибкой. Потому что к вечеру вся кухня знала, что «новая не боится графа». И когда я пришла ужинать, на меня смотрели как на умалишённую, которая вот-вот прыгнет в пропасть.
— Ты дура, что ли? — спросила судомойка Грета, девица с лицом, которое, казалось, видело все грехи мира. — Дразнить графа? Он же тебя сожрёт.
— Он не сожрёт, он же не людоед, — возразила я, откусывая хлеб.
— А ты откуда знаешь? — фыркнула Грета. — Может, он и людоед. Три года никто не видел, что он ест.
Это было абсурдно. Я рассмеялась — и поймала на себе непонимающие взгляды. Здесь не смеялись. Здесь выживали.
Я взяла себя в руки.
— Я буду осторожна, — пообещала я всем и никому.
После ужина фрау Блюм велела мне принести графин с водой в кабинет графа. «Только не разбей», — добавила она с таким видом, будто я собиралась устроить погром.
Графин был хрустальным, тяжёлым и напоминал мне о тех временах, когда я сама сидела в кабинете отца и слушала его разговоры с кредиторами. Я шла по коридору, стараясь не шаркать ногами (Мира жаловалась, что я слишком громко хожу, потому что привыкла к коврам). Полы здесь были каменные, каждый шаг отдавался эхом.
Кабинет графа находился в конце этого коридора. Я помнила, что третья дверь слева. Или четвёртая?