Страница 11 из 77
Я остановилась. Двери выглядели одинаково — тёмные, массивные, с латунными ручками. На четвёртой была табличка, но я забыла очки (у меня их не было, я просто не умела читать в темноте). «Кабинет — четвёртая», — сказала я себе и повернула ручку.
Я ошиблась.
Это была не четвёртая. Это была пятая. Или третья. Какая разница.
Комната, в которую я вошла, была спальней.
Я поняла это слишком поздно. Сначала я увидела кровать — огромную, под балдахином, с тёмно-зелёным покрывалом. Потом — камин, в котором горел огонь. Потом — мужчину, который стоял у камина спиной ко мне.
Он был без рубашки.
Я замерла, как кролик перед удавом. Графин в моих руках дрогнул, но не разбился — чудо, не иначе.
Спина графа была широкой, со скульптурными мышцами. Не такими, как у юнцов, которые ходят в спортзалы (если бы такие существовали), а мужскими, зрелыми. Кожа была бледной, с тёмными родинками между лопаток. Я увидела шрам — длинный, белый, тянущийся от правого плеча вниз к позвоночнику. Шрам от удара саблей? Или кинжалом?
Мне не следовало смотреть. Мне не следовало даже находиться здесь. Но ноги приросли к полу.
Граф обернулся.
Я увидела его грудь — тоже бледную, тоже мускулистую, и поняла, что сейчас умру. Не от страха — от смущения. Потому что он смотрел на меня так, будто я украла его бельё, а не вошла по ошибке в неправильную дверь.
— Какого дьявола ты здесь делаешь? — спросил он. Голос был низким, почти пробирающим до костей.
— Я… — мой голос сел. Я откашлялась. — Я несла графин. В кабинет. Я ошиблась дверью.
— Ошиблась дверью. — Он не двигался. Не пытался прикрыться. Просто стоял, сложив руки на груди, и смотрел на меня. — Мисс Торн, в этом крыле всего три комнаты. Кабинет, спальня и туалет. Вы ошиблись дверью туалета, что ли?
— Я не знаю! — выпалила я. — Здесь темно! И таблички маленькие!
— Таблички вообще нет, — возразил он.
— Тогда тем более!
На секунду мы оба замолчали. Он — голый по пояс, я — с графином в руках, в чепце, который съехал набок.
И тут я совершила вторую ошибку.
— Вам не стыдно? — спросила я. Спросила — и не успела прикусить язык.
Он поднял бровь. Одна бровь — выше другой. Это было почти комично, если бы не его обнажённый торс и моё горящее лицо.
— Стыдно? — переспросил он. — Мне стыдно?
— Ну да, — я уже не могла остановиться. — Вы могли бы надеть рубашку, когда кто-то входит. Или хотя бы предупредить, что вы… раздеты.
— Мисс Торн, — он сделал шаг ко мне, и я инстинктивно попятилась. — Вы вошли в мою спальню. Без стука. С графином. В то время как я отдыхал после рабочего дня. И вы спрашиваете меня, стыдно ли мне?
Он был прав. Абсолютно прав. Но признать это означало согласиться, что я дура.
Я промолчала.
— Мне стыдно, — сказал он, и я подняла глаза. — Мне стыдно, что у вас ноги путаются, мисс Торн. Вы вошли не в ту дверь, потому что не умеете ходить по прямым коридорам. Вы не умеете кланяться, не умеете мыть полы, не умеете держать язык за зубами. Единственное, что вы умеете — это разливать воду на мои сапоги и заходить в мою спальню без стука. Это ваш талант. Вы должны им гордиться.
Я открыла рот. Закрыла.
Потом сказала:
— Вы могли бы… закрыться. Хотя бы полотенцем.
Он посмотрел на меня так, будто я предложила ему станцевать кадриль.
— Это моя спальня. Я не обязан закрываться в своей спальне.
— Но я же служанка! Я могла войти!
— Вы и вошли. И я вас не звал. — Он подошёл к креслу, на котором висела рубашка, и неторопливо надел её. Очень медленно. Как будто специально растягивая удовольствие от моего смущения. — В следующий раз, когда соберётесь вторгаться в личное пространство вашего господина, будьте добры постучать.
Я кивнула. Несколько раз.
— А теперь, — он застегнул последнюю пуговицу и взял графин у меня из рук (наши пальцы почти коснулись — я отдёрнула руку, как от огня). — Забирайте графин и идите в кабинет. Правильный кабинет — дверь направо.
— Направо?
— От спальни. Направо. Если вы не забыли, где право и лево.
Я вспыхнула. Развернулась и вышла — на этот раз правильно, в кабинет, который был действительно справа.
Графин я поставила на стол. Руки тряслись. В висках стучало.
В коридоре я столкнулась с Фрицем. Он нёс свечи и посмотрел на меня с подозрением.
— Ты красная, — сказал он. — Как рак.
— Я упала в ведро, — соврала я.
— Но ведро внизу.
— Я бегала. С ведром. Быстро. Всё.
Фриц не поверил, но не стал расспрашивать. Я была ему благодарна.
В кладовку я вернулась после девяти. Села на пол, обхватила колени и долго смеялась. Беззвучно, чтобы никто не услышал. До слёз. До колик.
— Ты идиотка, Лиссия, — прошептала я. — Классическая идиотка. Он же теперь будет тебя за это ненавидеть.
Но в глубине души я знала: он не ненавидит. Он злится. А злость — это не ненависть. Злость можно пережить.
Главное — чтобы он не начал интересоваться.
Интерес — это опасно. Интерес — это вопросы. А на вопросы у меня были только ложные ответы.
Я достала мамино кольцо, надела на палец, поцеловала.
— День второй, — сказала я. — Я всё ещё здесь. И это почти победа.
Кольцо блеснуло в темноте. Я заснула с этим блеском перед глазами.
На следующий день я проснулась с мыслью: «Он же теперь будет проверять каждую дверь, которую я открываю». Но к моему удивлению, граф вёл себя так, будто вчерашнего инцидента не было. На завтрак он даже не поднял головы, когда я ставила тарелки. На обед не попросил поклониться. На ужин вообще не вышел — ел в кабинете, и еду относил Фриц.
— Он злится, — объяснил мне Фриц на кухне. — Когда граф злится, он не разговаривает со слугами. Просто не замечает. Игнорирует. Как будто тебя нет.
— Это лучше, чем крик, — заметила я.
— Или хуже, — философски ответил Фриц. — Крик — это эмоция. А молчание — это расчёт. Он тебя игнорирует, но наблюдает. Со стороны. И ждёт, когда ты ошибёшься.
— Откуда ты так хорошо знаешь графа? — спросила я.
— Работаю здесь пять лет, — Фриц пожал плечами. — Успел изучить. Он не злой. Он просто… поломанный. Как часы, которые ходят, но показывают не то время.
Я задумалась. Часы, которые ходят, но врут. Это было точно про графа. Он двигался, говорил, приказывал. Но внутри у него что-то сломалось три года назад, когда исчезла жена.
— Что с ней случилось? — спросила я тихо, оглядываясь на дверь.