Страница 12 из 77
— Никто не знает, — Фриц тоже понизил голос. — Было расследование. Даже сыщик из столицы приезжал. Но ничего не нашли. Граф сам искал её полгода. Объехал пол-королевства. Потом вернулся, заперся и больше не говорил о ней. Приказал всем молчать. Если кто упоминает графиню при нём — увольнение в тот же час.
— Жестокая хватка, — пробормотала я.
— Железная, — поправил Фриц. — Таково его прозвище у слуг. «Железный граф». Потому что его не согнуть.
И тут я подумала: «А что, если его можно не согнуть, а растопить?»
И сразу испугалась собственной мысли. Потому что топить лёд — это опасно. Лёд может треснуть. А под льдом — всегда вода. Тёмная, глубокая, непредсказуемая.
Я не имела права лезть в эту воду. У меня была своя тайна, своя ложь, свой холодный дом, из которого я сбежала. Я не могла стать ещё и спасительницей для поломанного графа.
— Держись, Мира, — прошептала я. — Держись и молчи.
В четверг случилось то, чего я не ожидала.
Я чистила картошку на кухне (кухарка решила, что это худшее наказание для моих барских рук, и была права — я резалась каждые пять минут), когда в дверях появился граф.
Не в кабинете. Не в столовой. На кухне.
Кухарка выронила половник. Поварята попрятались за плитой. Даже фрау Блюм, которая не боялась ни чертей, ни кредиторов, побледнела и отступила к стене.
— Мира, — сказал граф.
Я подняла голову.
— Я?
— Ты. Иди за мной.
Он развернулся и вышел.
Я вытерла руки о передник и пошла. Сзади послышался шёпот: «Он её убьёт», «Говорила же, дерзкая», «Помянем».
Я не обращала внимания.
Граф привёл меня в кабинет и указал на стул.
— Садись.
— Простите, милорд?
Вот теперь я действительно испугалась. Слугам не предлагают садиться. Слуг наказывают стоя. Или на коленях. Или ведут увольнять.
— Садись, — повторил он. — Не заставляй меня повторять дважды.
Я села. На краешек стула, на самый краешек, готовая вскочить в любую секунду.
Граф сел напротив. Положил руки на стол. Долго смотрел на меня. Я выдержала взгляд. Не отвела глаза. Не опустила голову.
— Я проверил твои документы, — сказал он.
У меня остановилось сердце.
— И?
— И они оказались подлинными. Я посылал человека в деревню, где ты жила. Спросить про барона Крелля.
— И что? — мой голос не дрогнул. Только внутри всё оборвалось.
— Барон Крелль действительно существует, — граф перебирал бумаги на столе, не глядя на меня. — Действительно старый. Действительно неграмотный. И действительно жестокий. Последняя служанка сбежала от него за месяц до того, как ты, якобы, ушла. Её звали Грета. Не Мира.
Я молчала. В голове билась одна мысль: «Он знает. Он всё знает. Он только что поймал меня».
— Я не нашёл тебя в его доме, — продолжал граф. — Но это не значит, что ты там не жила. У него нет записей. Он держит слуг как скот.
Я выдохнула. Неосознанно. Слишком громко.
Граф поднял глаза.
— Поэтому я решил, что твоя история правдива. Наполовину. — Он сделал паузу. — Вторая половина — это то, что ты не была обычной служанкой у барона. Ты слишком хорошо говоришь. Слишком правильно сидишь. Слишком прямо держишь спину. Слишком хорошо знаешь этикет, чтобы не иметь аристократического воспитания.
Я молчала. Если он знал — зачем говорил? Зачем тянул?
— Я не буду спрашивать, кто ты на самом деле, — сказал граф. — Мне всё равно. Я нанял служанку, а не детектива. Но я хочу, чтобы ты знала: если твои тайны когда-нибудь навлекут беду на мой дом — я вышвырну тебя без рекомендации. И приложу все усилия, чтобы ты оказалась в тюрьме за мошенничество.
— Я… — начала я.
— Не договаривай. — Он поднял руку. — Я не хочу знать. Делай свою работу. Не высовывайся. Не входи в мою спальню. И, ради всего святого, научись мыть полы, чтобы вода не разливалась.
Я кивнула.
— Можешь идти.
Я встала. Не поклонилась. Просто вышла.
В коридоре я оперлась о стену и несколько минут просто дышала. Он не узнал. Он заподозрил, но не доказал. И, кажется, ему было всё равно.
«Делай свою работу. Не высовывайся».
Это был приказ. И это был шанс.
Я вернулась на кухню. Кухарка посмотрела на меня с ожиданием казни.
— Жива, — сказала я. — Картошку чистить дальше?
Кухарка молча сунула мне нож.
Я чистила картошку и улыбалась. Внутри — от облегчения. Снаружи — от абсурдности. Потому что я только что чуть не была раскрыта — и осталась. Потому что графу было всё равно, кто я, лишь бы я не вредила.
— Железный граф, — прошептала я. — У которого, оказывается, есть не только железная хватка, но и железное правило: не лезь не в своё дело.
И это было прекрасно.
В конце недели я получила первую плату. Три монеты. Маленькие, медные, пахнущие железом. Я зажала их в кулаке и пошла в кладовку.
Три монеты. До тридцати пяти — тридцать две.
До побега — тридцать две монеты и одиннадцать месяцев.
Я спрятала деньги в шкатулку, под мамино кольцо, и замерла.
— Я справлюсь, — сказала я себе. — Главное — не кланяться. Не дрожать. И не заходить в неправильные двери.
Последнее было самым трудным.
Потому что той ночью я снова ошиблась дверью — во сне. И приснился мне граф. Без рубашки. На этот раз он не злился. Он улыбался.
Проснулась я в холодном поту и долго лежала, глядя в потолок, думая о том, что, возможно, настоящая опасность — это не герцог Винтерский, не отец и даже не разоблачение.
А тот факт, что ледяной граф начинал мне нравиться.
А нравиться врага нельзя.
Нельзя.
Правда же?