Страница 13 из 77
Глава 3
Я проснулась с чётким планом.
Не план побега. Не план выживания. План капитуляции.
Звучит глупо, да? Кто в здравом уме планирует проиграть? Но у меня были причины. Веские. Железные. Как хватка графа.
Во-первых, он слишком близко подошёл к правде. Тот разговор в кабинете — «ты не была обычной служанкой», «слишком хорошо говоришь», «аристократическое воспитание» — это был звонок. Не колокольчик — набат. Ещё немного, и он начнёт копать глубже. А если он копнёт — найдёт. Сыщики, расспросы, письма в Изенворс… и тогда мне конец.
Во-вторых, я не создана для этого. Мои руки кровоточили, колени превратились в одно сплошное синяк, спина ныла так, что я не могла уснуть без маминого кольца в кулаке. Я не выдержу год. Я не выдержу даже месяц.
В-третьих — и это было самое важное — если меня уволят с волчьим билетом, у меня появится оправдание. Для отца. Для сплетников. Для самой себя.
«Меня выгнали, — скажу я, если когда-нибудь вернусь. — Я пыталась работать, но меня вышвырнули как неумеху. Виновата не я. Виноваты они».
Это была ложь, конечно. Но ложь, которая сохраняла лицо. В отличие от правды: «Я сбежала, потому что не могла мыть полы».
Итак, план: сделать жизнь графа Бенедикта фон Райвура настолько невыносимой, чтобы он сам вышвырнул меня вон. С волчьим билетом. С позором. Но без расследования.
Гениально. Просто. Идиотично.
Я приступила к исполнению в понедельник утром.
* * *
Завтрак. Идеальное поле для диверсий.
Граф ел всегда одно и то же: овсянку с мёдом, два яйца всмятку, тост с маслом, кофе без сахара. Фрау Блюм инструктировала меня по этому поводу дважды: «Милорд не любит сюрпризов за завтраком. Если хоть что-то будет не так — пеняй на себя».
Я решила, что пенять буду на себя с удовольствием.
Овсянку варила кухарка. Вмешиваться в процесс приготовления было сложно — кухарка охраняла свои кастрюли как дракон золото. Но я нашла лазейку: соль. Овсянка графа была несолёной — он принципиально не добавлял соль в каши. Я добавила.
Много. Три щедрые щепотки. Когда овсянка уже стояла на подносе, готовая к подаче, я сделала вид, что поправляю салфетку, и провернула операцию. Соль растворилась мгновенно. Никто не заметил.
Я отнесла поднос в столовую с чувством выполненного долга.
Граф сидел на своём обычном месте, с газетой (на этот раз новой — может, всё-таки выписывает?). Я поставила тарелку, налила кофе и отошла к стене, как велел этикет ожидать, пока он не поест, чтобы убрать посуду.
Он отложил газету. Взял ложку. Зачерпнул овсянку.
Я затаила дыхание.
Он отправил ложку в рот.
Я ждала взрыва. Ожидала, что он выплюнет, выругается, швырнёт ложку в стену. Граф выглядел как человек, который мог швырнуть ложку. У него были такие пальцы — длинные, нервные, с идеальными ногтями.
Он прожевал. Проглотил.
Ничего.
Вторую ложку. Третью. Ел как ни в чём не бывало, с абсолютно каменным лицом.
Я не поверила своим глазам. Неужели я пересолила недостаточно? Или у него нет вкусовых рецепторов? Или он настолько вежлив, что не показывает вида?
Он доел овсянку до конца. Подчистил тарелку кусочком тоста. Выпил кофе. Потом поднял глаза и посмотрел прямо на меня.
— Соль, — сказал он.
— Простите, милорд? — мой голос был ангельски невинным.
— В овсянке. Соль. Я почувствовал с первой ложки.
У меня внутри всё оборвалось.
— Вы… вы знали?
— Я не идиот, мисс Торн. — Он отодвинул тарелку и сложил руки на столе. — Я также не жалуюсь на еду прислуге — это недостойно. Но я запомнил.
— Запомнили что?
— Что ты солёная, мисс Торн. — В его голосе не было угрозы. Было что-то другое. Почти… любопытство. — Вчера ты разлила воду. Позавчера вошла в мою спальню. Сегодня пересолила овсянку. Это похоже на систему.
— Никакой системы нет, милорд, — солгала я, глядя в пол.
— Ты плохая лгунья, — заметил он. — Для человека с тайной это печально.
Он поднялся, взял газету и направился к двери. На пороге остановился.
— Кстати, о соли. Ты сегодня будешь чистить конюшни. Фриц покажет. Работы там на весь день. И пожалуйста, не пересоли сено — лошади этого не любят.
Он вышел.
Я осталась стоять с открытым ртом.
Конюшни. Он отправил меня в конюшни. Грязные, вонючие, холодные конюшни. Я, которая боялась лошадей даже в детстве (однажды меня укусил пони — это была травма на всю жизнь). Он знал? Откуда он мог знать?
Ниоткуда. Просто наказание.
«Пересол не удался», — подвела я итог. — «Но это только начало».
* * *
После завтрака я должна была разобрать корреспонденцию графа. Это была моя прямая обязанность как «служанки на побегушках» — сортировать приходящие письма, складывать их в кабинете по стопкам, а иногда и отвечать на простые (под диктовку секретаря, которого у графа не было).
Писем было много. Граф Райвур, как я поняла, вёл активную переписку — с управляющими имений, с юристами, с какими-то таинственными корреспондентами, чьи имена были зашифрованы инициалами. Я не читала письма (честно! почти!), но заметила, что некоторые из них выглядели важными: с сургучными печатями, лентами, пометками «Срочно» и «Лично в руки».
И тут мне в голову пришла вторая идея.
Если я «случайно» потеряю пару важных писем, граф разозлится. Если разозлится — уволит. Если уволит — я свободна.
Гениально.
Я схватила стопку писем, сделала вид, что несу их в кабинет, и свернула в коридор. Не в кабинет — в туалет. Там была печка, в которой жгли старые газеты. Идеальное место для уничтожения улик.
Я уже стояла у печки, держа в руках письмо с пометкой «Срочно. Герцог Винтерский».
Сердце ёкнуло.
Герцог Винтерский. Тот самый, от которого я сбежала. Он писал графу. О чём? Обо мне? О награде? О договорном браке?
Любопытство пересилило страх. Я открыла письмо.
«Уважаемый граф Райвур, обращаюсь к вам с просьбой о содействии. Моя невеста, Лиссия де Изенворс, сбежала из дому неделю назад. Я готов выплатить щедрое вознаграждение тому, кто предоставит сведения о её местонахождении…»
Я не стала читать дальше. Письмо дрожало в моих руках. Герцог искал меня. Он уже искал. И писал всем аристократам в округе, включая графа Райвура.
Это было хуже, чем я думала.
Надо было сжечь письмо. Сжечь и забыть. Но если я сожгу его, граф узнает, что оно пропало. И начнёт задавать вопросы. А если он спросит — что я отвечу?