Снежинки в твоих волосах

Я запихнула письмо обратно в стопку и понесла всё в кабинет. Не сожгла. Не потеряла. Положила на стол, среди прочих, как ни в чём не бывало.

Идея с письмами провалилась. Я не могла уничтожить улику, которая сама летела в руки графа. Это было бы самоубийством.

Но я могла потерять что-то другое.

Например… приглашение на бал.

Да, в стопке лежало красивое, лакированное приглашение от графини Вальдерзее. «Граф Райвур, имею честь пригласить вас на зимний бал в моём поместье. Ответ просьба дать до пятницы».

Красивая бумага, золотой обрез, сургучная печать с гербом — лебедь и роза. Я посмотрела на него, посмотрела на печку (в кабинете тоже был камин) и решилась.

Приглашение отправилось в огонь.

Бумага занялась мгновенно, золотые буквы почернели, лебедь скорчился и исчез в пламени.

Я смотрела на огонь и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое. Не радость — скорее, предвкушение. Если граф не ответит на приглашение, графиня оскорбится. Если оскорбится — будут проблемы. А проблемы — это гнев. А гнев — это увольнение.

«Ты гений, Лиссия», — сказала я себе.

Вечером я чистила конюшни.

Фриц, который должен был мне помогать, вместо этого стоял в стороне и ржал (в прямом смысле — как лошадь, хотя лошади так не ржут, они делают это благороднее).

— Ты реально пересолила его овсянку? — спросил он, вытирая слёзы.

— Не пересолила, а добавила щепотку для вкуса, — огрызнулась я, выгребая навоз вилами. Навоз был везде. На моих башмаках, на подоле платья, даже в волосах (как он туда попал — загадка). — Нормальные люди солят кашу.

— Граф не нормальный, — пожал плечами Фриц. — Он ест овсянку без соли двадцать лет. С тех пор как его первая няня умерла. Он считает, что соль — это предательство памяти.

Я замерла.

— Он что, реально так считает?

— Нет, я пошутил, — Фриц снова заржал. — Просто дурацкая привычка. Но то, что ты полезла в его овсянку — это подвиг. Фрау Блюм говорит, последний раз, когда кто-то пересолил ему кашу, был пять лет назад. Та служанка до сих пор работает в деревне — единственное место, где её взяли, потому что граф дал ей такую рекомендацию, что её боялись нанимать даже в публичный дом.

— Утешил.

Я вздохнула и продолжила мести. Лошади смотрели на меня с укоризной. У них были большие влажные глаза, и в них читалось: «Ты не справишься, рыжая».

— Не смотрите на меня так, — сказала я самому покладистому жеребцу. — Я здесь временно.

Конь фыркнул. Я решила считать это согласием.

* * *

Вторник. Новый день — новые диверсии.

Граф уехал по делам в город (слава богам, временная передышка). Фрау Блюм поручила мне помогать кухарке печь пироги. Огромные, мясные пироги с грибами и луком — любимое блюдо графа, как я выяснила.

Кухарка, тётушка Марта (так она просила себя называть, хотя все звали её «Матушка», потому что она была старше фрау Блюм и вдвое злее), доверила мне замесить тесто.

— Смотри, девка, — сказала она, протягивая мне огромную миску с мукой. — Меси круто, но не переусердствуй. Тесто должно дышать.

— Тесто дышит? — переспросила я.

— Всё дышит, дура ты необразованная, — рявкнула Марта. — Даже камни дышат. Особенно когда их пекут в печи.

Я решила не спорить и принялась за тесто.

Это было сложнее, чем казалось. Мука летела во все стороны, вода не хотела смешиваться, я вся была в белом, как привидение, и уже через десять минут ныли не только колени, но и запястья.

Но тесто поддалось. С третьей попытки.

Пока Марта готовила начинку (жарила грибы с луком на сале — запах стоял умопомрачительный, даже мой голодный желудок заурчал от удовольствия), я раскатывала пласты.

И тут я заметила его.

На столе, рядом с миской соли, лежал маленький золотой амулет. Фигурка волка — в волчьей голове, с рубиновыми глазами. Я видела такой же на шее у графа. Он снимал его только на ночь (я знала, потому что однажды случайно, совершенно случайно, не подглядывала, когда он раздевался перед сном — клянусь маминым кольцом).

Амулет был его талисманом. Фриц рассказывал: «Граф его никогда не снимает. Говорят, это фамильная реликвия. Защищает от злых сил и неудач».

И тут у меня созрела идея.

Если я «случайно» испорчу амулет — потеряю, уроню в огонь, раздавлю — граф придёт в ярость. Может быть, даже в такую ярость, что уволит меня на месте. Без жалованья, зато с позором. Но с позором — это тоже выход. Отец поверит в позор. Скажет: «Я же говорил, что из неё не выйдет толку».

Я протянула руку к амулету. Пальцы коснулись золота. Оно было тёплым — странно, ведь граф уехал, и амулет лежал на холодном столе несколько часов.

— Что делаешь? — спросила Марта, не оборачиваясь.

— Ничего, — я быстро отдернула руку. — Просто смотрю.

— Не трожь, — предупредила Марта. — Это графа вещь. Марта его от начистки принесла. Забыл, видать. А ты не лезь.

— И не думала, — солгала я.

Но идея уже пустила корни.

Мне нужно было спрятать амулет. Или уничтожить. Но уничтожить золото сложно — его не сожжёшь в печке, не раздавишь молотком (где взять молоток?). Спрятать — тоже рискованно: если найдут при обыске, заподозрят в воровстве.

Запечь.

Я смотрела на тесто, на начинку, на амулет, и в моей голове сложилась картинка. Амулет запечённый в пироге. Граф откусывает — и хруст на зубах. Шок. Ярость. Увольнение.

Идиотизм. Полный идиотизм.

Но я была в отчаянном положении.

Я дождалась, пока Марта отвернулась к печи, и быстрым движением — дрожащими руками — завернула амулет в кусочек теста. Маленький, с грецкий орех, комок. Потом закатала его в большой пирог, в самый центр, где мясо и грибы, где его точно не заметят до момента дегустации.

Сердце колотилось как бешеное. Я боялась, что Марта услышит.

— Готова? — спросила она, подходя.

— Готова, — выдохнула я.

Пирог ушёл в печь. Час выпекания. Я сидела на кухне, смотрела на огонь и думала: «Ты идиотка, Лиссия. Настоящая, клиническая идиотка. Ты запекаешь фамильную реликвию графа в пирог. Что дальше? Подожжёшь его постель?».

«А что, если поджечь?» — мелькнула другая мысль, и я её тут же задавила. Нельзя. Я не преступница. Я просто… неудачница.

Пирог испёкся к пяти часам. Золотистый, хрустящий, пахнущий так, что у меня потекли слюнки. Я помогла Марте вытащить его из печи, переложить на блюдо и украсить веточками розмарина.

Амулет был внутри. Я чувствовала это. Буквально кожей.