Страница 15 из 77
Граф вернулся в шесть. Уставший, запылённый (дорога была грязной), с каменным лицом. Он прошёл в столовую, не взглянув на меня. Я подала пирог.
— Сегодня пирог, — сказала я, пытаясь, чтобы голос звучал буднично.
Граф кивнул. Он вообще был неразговорчив после поездок. Фриц рассказывал, что город действовал ему на нервы — там было много людей, а граф людей не любил.
Он отрезал кусок. Большой, центральный. Тот самый, где был амулет.
Я замерла.
Он поднёс вилку ко рту.
— Вы не будете нарезать? — спросила я, надеясь отсрочить катастрофу.
Он посмотрел на меня с подозрением.
— Зачем мне нарезать пирог ножом? Я ем вилкой.
— Ну, вдруг там кость, — брякнула я. — Или… персик.
— В мясном пироге — персик? — Он приподнял бровь. — Ты сегодня особенно странная, Мира.
— Устала, — сказала я. — Конюшни. Навоз. Всё такое.
Он отправил вилку в рот.
Я закрыла глаза.
Хруст.
Громкий, металлический, противоестественный хруст разнёсся по столовой, как выстрел. Я открыла глаза.
Граф замер с вилкой во рту. Лицо его выражало… удивление. Чистое, незамутнённое удивление человека, который только что обнаружил в своём пироге нечто, не предусмотренное рецептом.
Он вынул вилку. На зубьях — золотой волк. Без одного уха. Без рубинового глаза. С откушенной лапой.
— Что, — сказал он тихо, — это.
— Пирог, — прошептала я.
— Я вижу, что пирог. — Он положил вилку на стол и взял амулет пальцами. Пожевал. Нет, он не жевал — он, кажется, проверял, настоящий ли зуб у него остался. — Моя фамильная реликвия. Которая висела у меня на шее двенадцать лет. Которую я снял час назад, чтобы умыться, и оставил на столе. Как она оказалась в пироге?
— Я… не знаю, — пролепетала я. — Может быть, Марта случайно…
— Марта работает здесь двадцать лет, — перебил он. — Она не запекает золото в пироги. Ты работаешь здесь одиннадцать дней. За это время ты разлила воду на мои сапоги, пересолила овсянку и вошла в мою спальню. И теперь — фамильный амулет в пироге. Ты понимаешь, как это выглядит?
— Как случайность? — с надеждой спросила я.
— Как саботаж, — отрезал граф.
Он поднялся. Подошёл ко мне. Близко. Так близко, что я видела каждую ресницу на его глазах (длинные, чёрные, у мужчин не должно быть таких ресниц). Он сжимал в кулаке изуродованный амулет. Золото блестело в лунном свете, который падал из окна.
— Я знаю, что ты что-то замышляешь, мисс Торн, — сказал он голосом тихим, как скрежет ножа по стеклу. — Я не знаю, что именно. Но я научу тебя одному: если хочешь, чтобы тебя уволили — попроси расчёт. Мы расстанемся мирно. А если ты продолжишь портить моё имущество — ты ответишь за каждую царапину. Из своего жалованья.
— У меня нет жалованья, — брякнула я. — Я на испытательном сроке.
— Тогда будешь отрабатывать долг годами.
Он вернулся к столу, сел и снова взял вилку. Достал из пирога остатки амулета — откушенную лапу, откушенное ухо, рубин, который выпал и покатился по тарелке.
Вилку он вытер салфеткой и продолжил есть пирог. Как ни в чём не бывало. Отрезал новый кусок, подальше от места катастрофы.
Я стояла, не зная, уйти или остаться.
— Ты жива, — сказал граф с набитым ртом, не глядя на меня, — лишь потому, что я экономен.
— Экономны? — переспросила я.
— Новую служанку искать дороже, чем старую перевоспитывать, — объяснил он. — Но у меня есть пределы. Ещё одна выходка — и ты узнаешь, насколько велика моя экономия.
Он доел пирог. Вытер рот. Встал.
— Завтра в пять утра ты едешь со мной.
— Куда? — вырвалось у меня.
— На ярмарку в Эбенфельд. Фрау Блюм больна, кухарка стара, Фриц нужен в конюшне. Ты поедешь как моя служанка. Будешь носить вещи, подавать обед, сидеть в экипаже и не отсвечивать.
— Но я не умею…
— Научишься, — отрезал он. — В пять утра. У конюшни. Не опоздай.
Он вышел, оставив меня стоять в пустой столовой, с грязной посудой и поломанным амулетом на тарелке.
Я смотрела на золотого волка без уха и думала: «Он меня не уволил. Опять. Что со мной не так?»
Ответ пришёл сам собой: со мной всё так. А с ним — что-то другое. Он был не просто жестоким, холодным, экономным. Он был… заинтересованным.
Заинтересованным в том, чтобы понять, что я за птица.
А когда хищник заинтересован — добыче не сбежать.
Я убрала со стола, помыла посуду, протёрла стол и пошла в кладовку. Ноги гудели, спина отказывалась разгибаться, руки пахли навозом и золой.
Мамино кольцо я надела на палец и заснула с мыслью: «Ярмарка. Это шанс сбежать. Там много людей, много повозок, много суеты. Я могу потеряться, уехать, исчезнуть».
А вторая мысль была: «Но у меня нет денег. Три монеты. На три монеты я не уеду дальше соседней деревни. А там меня найдут».
Третья мысль была самой опасной: «А что, если я не хочу сбегать?».
Я её прогнала. Заснула. Приснился граф. Без рубашки. С вилкой в руке. Он гнался за мной по полю и кричал: «Верни моё ухо!».
Я проснулась в холодном поту.
— Ты больна, Лиссия, — сказала я себе. — Больна на всю голову.
В четыре утра я была в конюшне.
* * *
Эбенфельд оказался небольшим городком с одной главной площадью, на которой развернули ярмарочные шатры. Торговали тканями, лентами, скобяными товарами, сладостями и скотом. Воняло навозом, жареным луком и дешёвыми духами.
Граф сдал лошадей конюху и приказал мне следовать за ним как тени.
— Не отставай, — бросил он. — Не смотри по сторонам. Ничего не трогай.
Я кивнула и послушно потопала следом, сжимая в кармане три монеты — всё своё состояние. Если бы я могла подзаработать на ярмарке… но как? Танцевать? Петь? Продавать мамино кольцо? Ни за что.
Граф ходил по рядам уверенно, как по собственному кабинету. Он покупал свечи, воск, кожу для переплёта книг, новые чернила и какие-то металлические детали, названия которых я не поняла. Я носила за ним свёртки и мешки, чувствуя себя вьючным животным.
— Ты тяжело дышишь, — заметил он, когда мы прошли четвёртый круг.
— Я не спавшая ночь, — ответила я честно.
— Моя экономность не распространяется на твой сон, — отрезал он. — Если ты упадёшь в обморок, я не понесу тебя обратно.
— Я и не прошу, — огрызнулась я.
Он остановился. Обернулся. Посмотрел на меня с тем самым выражением — смесь любопытства и раздражения.
— Зачем ты это делаешь? — спросил он вдруг.
— Что именно?