Страница 68 из 77
— Закон я куплю, — сказал он. — У меня есть деньги. И связи. И сыщик, который найдёт на герцога компромат. Не бойся.
— Я боюсь не герцога, — сказала я. — Я боюсь, что вы меня выгоните после того, как узнали правду.
— Я не выгоню, — ответил он. — Ты нужна мне здесь.
— Как служанка?
— Как ты, — повторил он то, что говорил раньше. — Как человек. Который не боится мне перечить. Который сидит со мной в темноте. Который кричит «сдавайся, злодей!» и тычет в меня шпагой.
Я засмеялась сквозь слёзы. Смех получился нервным, дрожащим.
— Я не знаю, как мне быть, — сказала я. — Я привыкла врать. Без лжи я как без кожи.
— Тогда не ври, — сказал он. — Начинай с малого. Скажи, как тебя зовут на самом деле.
— Лиссия, — выдохнула я. — Лиссия де Изенворс.
— Лиссия, — повторил он. — Красивое имя.
— Оно означает «лилия», — сказала я. — Мама назвала.
— Твоя мама была мудрой женщиной.
— Она умерла, — сказала я. — Когда мне было семь. Гроза. Молния ударила в дом. Она не успела выбежать.
— Поэтому ты боишься грозы, — сказал он. — Я понял.
— Вы единственный, кто понял, — ответила я. — Остальные думали, что я капризничаю.
— Ты не капризничаешь, — сказал он. — Ты боишься. Это разные вещи.
Он поднялся, сел за стол.
— Ты плачешь, — сказал он.
— Я не плачу, — ответила я, вытирая слёзы.
— Плачешь. Впервые при мне.
— Привыкну, — сказала я.
— Не надо привыкать, — ответил он. — Плачь, когда нужно. Я не против.
— Вы странный, — сказала я.
— Я в курсе, — ответил он.
Он взял со стола тарелку с супом — ту, которую кухарка принесла для него, а он не успел поесть.
— Доешь, — сказал он, пододвигая тарелку ко мне.
— Я не голодна.
— Ты худая, — сказал он. — Ешь.
— Я не худая, я нормальная.
— Ты худая, — повторил он. — У меня расходы на больничный непредусмотрены. Ешь.
Я взяла ложку.
Суп был холодным. Но я ела. Потому что он сказал. И потому что внутри меня оттаяло что-то, что я считала замёрзшим навсегда.
— Спасибо, — сказала я, доедая.
— Не за что, — ответил он. — Ты ела за меня. Я сэкономил на обеде.
Я улыбнулась. Он улыбнулся в ответ. Настоящей улыбкой — не той, которой пугают слуг, а той, которой улыбаются своим.
— Вы улыбнулись, — сказала я.
— Нет, — ответил он.
— Да. Я видела.
— Вам показалось.
— Мне не кажется, — сказала я. — У вас ямочки на щеках.
Он смутился. Я впервые видела его смущённым — железный граф, который краснел, как мальчишка.
— У меня нет ямочек, — сказал он.
— Есть, — настаивала я. — Маленькие. Почти незаметные.
— Забудь, — сказал он.
— Не забуду, — сказала я.
Мы замолчали. Но тишина была не тяжёлой, как раньше, а лёгкой, почти праздничной.
Что теперь будет? — спросила я.
— Теперь ты будешь жить под своим именем, — сказал он. — В этом доме. Никто не узнает.
— А служанки? Фрау Блюм? Фриц?
— Они будут считать, что ты Мира Торн. Только я буду знать правду.
— И сыщик.
— Сыщик будет молчать. Я заплачу.
— Вы много платите за меня, — сказала я.
— Ты стоишь того, — ответил он.
Я покраснела.
— Вы сказали это специально, чтобы я смутилась?
— Нет, — ответил он. — Я сказал это, потому что это правда.
Он встал, подошёл к окну. Дождь кончился, и солнце пробивалось сквозь тучи.
— Завтра мы поедем в город, — сказал он. — Я куплю тебе новое платье.
— У меня уже есть одно.
— То серая тряпка, — сказал он. — Аристократке нужно достойное платье.
— Я больше не аристократка, — сказала я. — Я сбежала.
— Для меня ты аристократка, — ответил он. — И будешь ею всегда.
Я не знала, что ответить. Слова застревали в горле.
— Спасибо, — наконец выдохнула я.
— Не благодари, — сказал он. — Потом пригодятся.
— Что именно?
— Благодарность, — ответил он. — Когда я буду старым и больным, ты за мной ухаживать будешь. В знак благодарности.
— Вы не будете старым и больным, — сказала я. — Вы — железный граф. Вы будете железным до конца.
— Железо ржавеет, — ответил он.
— А вы нет, — сказала я. — Я не дам.
Он повернулся ко мне.
— Обещаешь?
— Обещаю, — ответила я.
Мы смотрели друг на друга. Долго. Молча.
— Иди работай, — сказал он наконец. — У нас ещё много дел.
— А вы?
— Я буду думать, — ответил он. — Как нам быть дальше.
— И как нам быть?
— Не знаю, — он усмехнулся. — Но вместе.
— Что значит «вместе»?
— Узнаешь, — сказал он. — Не сегодня.
Я вышла из кабинета.
В коридоре меня ждал Шнапс.
— Ты знал? — спросила я.
Шнапс вильнул хвостом.
— Ты знал, кто я. И молчал.
Шнапс лизнул мою руку.
— Предатель, — сказала я ласково.
В тот вечер я не пошла в кабинет. Граф не звал. Мы оба нуждались в тишине — каждый в своей.
Я сидела в кладовке, сжимая мамино кольцо, и смотрела на ворону, которая стояла на полке.
— Он знает, — сказала я ей. — Всё знает. И не выгнал.
Ворона молчала.
— Он сказал, что вызовет герцога на дуэль. Пошутил, наверное. Или нет.
Ворона смотрела стеклянными глазами.
— Я люблю его, — сказала я. — По-настоящему. Не за плащ, не за фехтование, не за то, что не выгнал. За то, какой он есть. Сломанный, но не сломленный. Холодный, но умеющий любить.
Ворона промолчала.
— Ты не умеешь говорить, — сказала я. — Жаль.
Я легла на пол, укрылась плащом графа и закрыла глаза.
Мама приснилась. Она сидела на кухне, пила чай.
— Ну что, дочка, — спросила она. — Сказал?
— Всё знает, — ответила я. — И не выгнал.
— Я же говорила, он хороший, — сказала мама.
— Откуда ты знала?
— Я всегда знала, — ответила мама. — Я за тебя молюсь.
— Ты умерла, мама. Ты не можешь молиться.
— Умерла, но не ушла, — сказала она. — Я всегда с тобой.
Она протянула руку. Я хотела дотронуться, но проснулась.
Рядом сидел Люцифер и смотрел на меня.
— Ты видел? — спросила я.
Кот моргнул.
— Мама приходила.
Кот зевнул.
— Ты не веришь?
Кот ушёл.
— Идиот, — сказала я.
На следующий день граф сдержал обещание.
Мы поехали в город. Он купил мне платье — не серое, как для служанки, а зелёное, как мои глаза, с кружевами и длинными рукавами. И туфли — мягкие, кожаные, на небольшом каблуке. И шляпку — с перьями.
— Вы делаете из меня аристократку, — сказала я.