Страница 34 из 77
Мы помолчали.
И тут я сделала то, чего не должна была делать. Я спросила:
— А вы боитесь чего-то, милорд?
Он повернулся ко мне. В свете свечи его лицо казалось высеченным из камня — острые скулы, твёрдая линия рта, глаза, в которых отражался огонь.
— Глупых вопросов, — ответил он.
Я не сдержала улыбку. Улыбка получилась кривой, нервной — после страха всегда хочется смеяться.
— Это не считается, — сказала я.
— Считается, — ответил он. — Это единственное, чего я боюсь. Глупых вопросов. И навязчивых служанок.
— Я не навязчивая.
— Ты сидишь в моей кладовке.
— Это моя кладовка, — возразила я. — Я здесь сплю.
— Это моя кладовка, — парировал он. — В моём доме. На моей земле.
— Тогда почему вы сидите на полу?
— Потому что вы не предложили мне стул.
Я рассмеялась. Громко, свободно, как не смеялась уже много недель. Смех вырвался из груди, и я не могла его остановить.
Граф смотрел на меня. В его глазах мелькнуло что-то — удивление? облегчение? — но он быстро спрятал это за маской равнодушия.
— Ты истеричка, — сказал он.
— Я нормальная, — ответила я, вытирая слёзы (смеха? страха? не знаю). — Просто у меня был тяжёлый день.
— У тебя каждый день тяжёлый, — заметил он.
— Потому что я работаю у вас.
— Ты работаешь у меня по собственному желанию, — напомнил он.
— Потому что у меня нет выбора.
Он замолчал. Я тоже.
Тишина была плотной, как кисель.
— Ты боишься грозы, — сказал он наконец. — Почему?
— Детская травма, — ответила я коротко.
— Какая?
— Я не хочу говорить.
Он не настаивал. Встал, отряхнул сюртук (бесполезно — на полу была пыль веков), взял свечу.
— Выходи, — сказал он. — Гроза кончилась.
Я встала. Ноги затекли, колени болели. Я сделала шаг — и чуть не упала, потому что одна нога заснула.
Граф протянул руку.
Я посмотрела на его ладонь — большую, с длинными пальцами, с едва заметными шрамами на костяшках.
— Не нужно, — сказала я.
— Не нужно, так не нужно, — он убрал руку. — Иди сама.
Я пошла. Шаркая, спотыкаясь, но сама.
В дверях я обернулась.
— Милорд.
— Что?
— Спасибо. За то, что сидели со мной. Хотя бы из экономии свечей.
Он хмыкнул.
— Не благодари. И, — его голос стал жёстким, — если расскажешь кому, что я проявил слабость — удавлю.
— Какую слабость? — спросила я с притворным непониманием. — Вы читали финансовый отчёт. В своей кладовке. В темноте. Потому что там лучше видно цифры.
Он посмотрел на меня долгим взглядом.
— Ты умна, — сказал он. — Это раздражает.
— Вы уже говорили.
— Повторю ещё раз. Если нужно.
Мы вышли из кладовки. Я — вперёд, он — за мной. В коридоре было темно, только лужи от растаявшего снега блестели на полу.
— Завтра, — сказал граф, — ты моешь полы.
— Я всегда мою полы.
— Завтра будешь мыть их дважды. За то, что я испачкал сюртук о твою кладовку.
— Вы сами сели на пол, — заметила я.
— Я не садился. Меня уронила гроза.
— Гроза уронила графа? — я с трудом сдерживала смех.
— Гроза уронила. Служанка подняла. Не перечь.
Он ушёл в свою спальню, оставив меня стоять посреди коридора.
Я улыбалась. В темноте. Никто не видел.
В кладовке я не спала. Сидела на полу (теперь моя очередь пачкать платье), сжимала мамино кольцо и думала.
Он сидел со мной. Добровольно. Читал финансовый отчёт, чтобы я не боялась. Зачем?
Из экономии свечей? Из жалости? Или… потому что он хотел быть рядом?
Нет, не может быть. Железный граф не хотел быть рядом со служанкой. Он хотел проверить, не сломаю ли я что-нибудь в припадке страха. Или не сбегу ли я через чёрный ход.
Да. Наверное. Скорее всего.
Но почему тогда я чувствовала себя в безопасности? Почему, когда он сел рядом, я перестала дрожать? Почему его холодный, монотонный голос успокаивал лучше, чем мамины объятия?
— Потому что ты влюблена, дура, — сказала я себе. — Влюблена в собственного врага. В человека, который нанял сыщика, чтобы раскрыть твою тайну. В человека, который может тебя уничтожить.
Я зажмурилась.
— Не влюблена. Это просто благодарность. Он проявил доброту. Редкую. Необычную. Я перепутала благодарность с любовью. Так бывает.
Но внутри меня кто-то маленький и ехидный шептал: «Ага, конечно. Просто благодарность. Поэтому ты запомнила, как пахнет его сюртук. Поэтому ты считала его ресницы, пока он читал про налоги. Поэтому твоё сердце билось быстрее, когда он был рядом, и успокоилось, когда он ушёл».
— Заткнись, — сказала я этому голосу.
Голос не заткнулся. Он засмеялся.
Я не спала до утра. А когда за окном начало светать, я встала, умылась ледяной водой и пошла на кухню.
Надо было работать. Надо было быть незаменимой. Надо было не думать о нём.
Не думать.
Совсем.
Но когда я подавала завтрак, а он сидел с газетой и не поднимал глаз, я заметила, что он надел другой сюртук. Тот, который был чистым. И что галстук завязан идеально.
— Вы сегодня хорошо выглядите, милорд, — сказала я, прежде чем успела прикусить язык.
Он поднял глаза.
— Ты сегодня плохо выглядишь. Не спала?
— Нет. Гроза…
— Гроза кончилась вчера, — перебил он. — Ты что, боялась всю ночь?
— Я думала, — ответила я.
— О чём?
«О вас», — подумала я. «О вас, чёрт возьми, о вас».
— О финансах, — сказала я. — Вы говорили, что доходы превышают расходы только на семнадцать монет. Это мало. Нужно сокращать.
Граф прищурился.
— Ты предлагаешь урезать жалованье слугам?
— Я предлагаю продать лишний лес, — ответила я. — Вы говорили, что продали на сорок пять монет. Но в отчёте указано, что лесник рубит только старые деревья. Если порубить молодые — через пять лет будет больше леса. И больше дохода.
Он смотрел на меня так, будто я выросла вторую голову.
— Откуда ты знаешь про лесное хозяйство?
«Мама учила», — чуть не сказала я. «Мама, которая была умнее всех мужчин в округе, но умерла, потому что в дом ударила молния».
— Читала книги, — ответила я. — В вашей библиотеке.
— В моей библиотеке нет книг по лесному хозяйству.
— Есть. В разделе «Экономика». Третья полка, справа.
Он замолчал. Потом отложил газету.
— Ты опасна, Мира Торн. Слишком умна. Слишком начитана. Слишком хорошо разбираешься в вещах, которых не должна знать.
— Я просто люблю читать, милорд. Это не преступление.