Страница 33 из 77
Глава 8
День начался обычно: я проснулась в пять утра, натянула платье (то самое, старое, новое ещё не сшили), поправила чепец и пошла на кухню. За окном было серо, но тихо. Снег перестал идти накануне, и мир застыл в белом молчании.
— Сегодня будет гроза, — сказала кухарка, глядя на небо.
— Гроза зимой? — удивилась я.
— Бывает, — ответила она. — Раз в десять лет. Тёплый воздух с моря, холодный с гор. Столкновение. Будет шумно.
Я не придала этому значения. Грозы я не боялась. Ну то есть немного боялась, как все нормальные люди. Но не панически. Не так, чтобы прятаться под кровать.
По крайней мере, мне так казалось.
До полудня всё было спокойно. Я накрыла завтрак, убрала в гостиной, помогла фрау Блюм пересчитать бельё. Граф сидел в кабинете и, судя по звукам, диктовал письма (сам себе, потому что секретаря у него не было). Кот Люцифер спал на кресле, свернувшись клубком. Шнапс грелся у камина в холле.
А потом небо потемнело.
Не постепенно, как обычно перед снегопадом, а резко — будто кто-то задернул чёрную штору. Ветер поднялся внезапно, завыл в трубах, застучал ставнями. Я выглянула в окно — снег на земле закружился в маленьких смерчах, где-то вдалеке сверкнуло.
— Гроза, — сказала фрау Блюм, крестясь. — Господи, помилуй.
Первый удар грома прогремел, когда я несла поднос с чаем в кабинет.
Грохот был такой силы, что стены задрожали. Чашки на подносе зазвенели. Я замерла на месте, чувствуя, как сердце пропустило удар.
А потом я услышала мамин голос.
Не настоящий — в голове. Тот самый, из детства. Из той грозы, когда мне было семь лет.
«Лисси, не бойся, я рядом».
Я тогда боялась. Гроза была страшная — деревья ломались, как спички, молния ударила в старый дуб у дома, и дерево загорелось. Мама обнимала меня, шептала что-то, пахла жасмином…
А потом молния ударила снова. Прямо в дом. В мамину комнату.
Она не умерла сразу. Три дня врачи боролись за её жизнь. Но я помнила только гром. Гром, который забрал её у меня.
— Лис… Мира, ты чего? — голос Фрица вырвал меня из оцепенения.
Я стояла посреди коридора, сжимая поднос так, что костяшки побелели. Чашки дрожали. Вся я дрожала.
— Гроза, — сказала я. — Я боюсь грозы.
— Ну бывает, — Фриц пожал плечами. — Иди в кладовку, пережди. Там нет окон, тихо.
Я кивнула, поставила поднос на ближайший столик и побрела в кладовку. Каждый шаг давался с трудом — ноги не слушались, колени тряслись.
В кладовке было темно и пахло мышами. Я закрыла дверь, прислонилась к стене и сползла на пол. Обхватила колени руками, закрыла глаза.
Гром ударил снова. Ближе. Дом задрожал.
— Мама, — прошептала я. — Мама, я боюсь.
Мама не ответила. Вместо неё в голове зазвучал другой голос — графа. Холодный, спокойный, как лёд: «Ты вела себя почти умно. Это подозрительно».
Странно, что именно этот голос пришёл на ум в минуту страха. Не мамин, не Миры, не отца. А его. Человека, который был мне врагом. Или почти врагом.
Я сидела в темноте, считала удары грома. Пять. Десять. Пятнадцать. Между ними — тишина, в которой я слышала стук собственного сердца.
Двадцать.
Двадцать пять.
На тридцатом ударе я перестала считать. Я просто сидела, дрожала и ждала, когда это кончится.
Я не знаю, сколько прошло времени. Может быть, час. Может быть, два.
Дверь кладовки открылась.
Я подняла голову и увидела графа. В черном сюртуке, без галстука, с растрёпанными волосами. В руке он держал свечу — маленький огонёк в темноте.
— Ты здесь, — сказал он не вопросом.
— Да, милорд, — прошептала я.
Он вошёл. Закрыл дверь. Поставил свечу на ящик.
Сел рядом со мной на пол.
Не на стул (в кладовке не было стульев), не на корточки, а именно сел. На грязный, холодный пол. В своём дорогом сюртуке.
Я смотрела на него, не веря своим глазам.
— Что вы делаете? — спросила я.
— Сижу, — ответил он. — Ты боишься. Я жду, пока перестанешь.
— Вы могли бы просто… уйти.
— Мог бы, — согласился он. — Но ты дрожишь так, что стены трясутся. Если ты сломаешь что-нибудь, мне придётся платить.
Он достал из кармана бумаги. Свёрнутые в трубку, с цифрами и таблицами.
— Что это? — спросила я.
— Финансовый отчёт за прошлый месяц, — ответил он. — Я должен был проверить его ещё вчера, но не успел. Сейчас самое время.
И он начал читать.
Вслух. Спокойным, монотонным голосом, как будто читал лекцию в пустом классе.
— Расходы на отопление: сорок пять монет. Расходы на освещение: двенадцать монет. Жалованье слугам: тридцать две монеты. Фрау Блюм — восемь, кухарка — шесть, Фриц — пять, остальные — по три. Ты получаешь три, между прочим.
— Я знаю, — прошептала я.
Гром ударил снова. Я вздрогнула. Граф не обратил внимания.
— Доходы от аренды земель: сто двадцать монет. Продажа леса: сорок пять монет. Итого: доходы превышают расходы на семнадцать монет. Это плохо. Надо либо сокращать расходы, либо увеличивать доходы.
— Вы обсуждаете финансы со своей служанкой? — спросила я.
— Я обсуждаю финансы сам с собой, — ответил он. — Ты просто сидишь рядом.
— Но вы же могли бы сидеть в кабинете.
— Там окна. Гроза видна. Здесь нет окон. И ты есть. — Он перелистнул страницу. — Я экономлю свечи.
Я не поверила в про экономию. Но спорить не стала.
Он читал дальше. О поставках зерна, о налогах, о судебных издержках. Его голос был ровным, как струна. Холодным. Но почему-то от этого холода внутри меня становилось теплее.
Гром гремел снаружи, а здесь, в маленькой кладовке, пахло воском, старой бумагой и им.
Сандал. Дождь. Мята.
И что-то злое, что уже не казалось таким злым.
Я перестала дрожать.
Не сразу. Постепенно, как вода отступает после наводнения. Сначала перестали трястись руки. Потом ноги. Потом плечи.
Я слушала его голос и забывала о грозе.
«…расходы на корм для лошадей: пятнадцать монет. Шнапс ест мяса на три монеты в месяц, что возмутительно, но я не могу отказать собаке, потому что она единственная, кто меня слушается…»
— Я вас слушаюсь, — тихо сказала я.
— Ты перечишь, — ответил он, не поднимая глаз от бумаг. — Это другое.
— Я стараюсь.
— Старайся лучше.
Гром ударил в последний раз. Далеко, где-то за лесом. И замолк.
Тишина стала оглушающей.
Я подняла голову. Посмотрела на графа. Он сидел, сжимая в руке финансовый отчёт, и смотрел на пляшущее пламя свечи.
— Кажется, кончилось, — сказала я.
— Кажется, — ответил он.