Страница 27 из 77
— Я оставлю тебя доделывать полы, — сказал он. — Постарайся не пролить воду на мои туфли. На этот раз я в домашних, но они тоже дорогие.
Он вышел.
Я осталась одна.
Допила чай. Поставила чашку на поднос. И только тогда заметила, что Шнапс сидит в углу комнаты и смотрит на меня.
Волкодав был огромным. Серым, лохматым, с жёлтыми глазами и языком, свисающим на бок. Он дышал тяжело, и от этого дрожал весь пол.
— Привет, — прошептала я, боясь пошевелиться. — Ты… ты не будешь меня есть?
Шнапс наклонил голову набок. Сделал шаг вперёд. Я вжалась в стул.
— Пожалуйста, не ешь меня, — прошептала я. — Я костлявая. У меня мало мяса. И я грязная, я целый день мыла полы.
Шнапс подошёл ближе. Я чувствовала его дыхание — тёплое, пахнущее печеньками (кто-то его тайком подкармливал). Потом он положил голову мне на колени.
Я замерла.
Собака вздохнула. Глубоко, как человек, который наконец нашёл удобную подушку. И закрыла глаза.
— Ты… ты что, собрался спать? — спросила я.
Шнапс не ответил. Он тяжело опустился на пол, положив голову на мои колени, и засопел.
Я не могла пошевелиться. Если бы я встала — он бы проснулся. А если бы он проснулся — он бы мог меня укусить. Я не знала характера этой собаки. Может быть, он мирный. А может быть, он только и ждёт, чтобы я дёрнулась.
— Эй, — позвала я тихо. — Шнапс? Проснись.
Собака захрапела. Настоящий храп, громкий, сотрясающий стены.
— Пипец, — прошептала я.
Я сидела неподвижно полчаса. Сорок минут. Час. Мои ноги затекли, спина заныла, руки онемели. Шнапс спал как убитый. Время от времени он вздыхал, и его тёплое дыхание обдавало мои колени.
В дверях появился Фриц.
Он посмотрел на меня, потом на собаку, и его лицо расплылось в улыбке.
— О, Шнапс тебя выбрал, — сказал он с восхищением. — Поздравляю.
— Выбери меня? — простонала я. — Он спит на мне! Я не могу встать!
— Не можешь, — согласился Фриц. — Шнапс спит три часа минимум. Иногда пять. Если ты его разбудишь — он обидится. А обиженный Шнапс — это страшно. Он будет писать на твои башмаки.
— На мои башмаки? — я посмотрела на свои стоптанные, дырявые башмаки. — Они и так уже не дышат.
— Будут не дышать, а вонять, — уточнил Фриц. — Так что сиди. Я передам фрау Блюм, что ты занята.
— Скажи, что я в заложниках, — простонала я. — У собаки.
— Скажу, — улыбнулся Фриц и ушёл.
Я осталась с Шнапсом. Огромным, лохматым, храпящим Шнапсом, который решил, что мои колени — лучшая подушка в мире.
Через час пришла фрау Блюм. Посмотрела на нас, покачала головой и ушла, бормоча: «Собака умнее людей. Хотя бы она нашла себе занятие».
Через два часа пришла кухарка. Принесла мне печенье и сказала: «Покорми Шнапса, когда проснётся. Он любит с мясом».
Через три часа пришёл граф.
Он застал меня в той же позе: я сидела на стуле, собака на моих коленях, печенье на столике (я не могла дотянуться — Шнапс лежал на моих руках тоже), с выражением полного отчаяния на лице.
— О, — сказал граф. — Шнапс тебя нашёл.
— Он не нашёл, — прошептала я. — Он оккупировал.
— Он редко кого выбирает, — заметил граф. — Только тех, кто ему нравится.
— Он что, нюхом чует, кто ему нравится?
— Не нюхом. Сердцем. — Граф подошёл, потрепал Шнапса за ухом. Собака заворчала во сне, но не проснулась. — Он чувствует добрых людей.
— Я не добрая, — сказала я. — Я злая. И усталая. И хочу спать.
— Тогда не спугни его, — граф усмехнулся. — Если Шнапс решил, что ты его подушка — считай, ты принята в семью.
— В семью?
— Ну, в стаю. Как ещё один член стаи. — Он посмотрел на меня долгим взглядом. — Шнапс никогда не ошибался в людях. Если он тебя выбрал — значит, ты не шпионка. И не воровка. И не убийца.
— А кто?
— Не знаю, — он пожал плечами. — Но, наверное, кто-то, кого стоит пожалеть.
Он вышел.
Я осталась с собакой.
— Ты слышал? — прошептала я Шнапсу. — Он сказал, что меня стоит пожалеть.
Шнапс вздохнул и перевернулся на другой бок, придавив мои ноги ещё сильнее.
— Спасибо за поддержку, — мрачно сказала я.
Шнапс захрапел громче.
Шнапс спал четыре часа. Когда он наконец проснулся, я не чувствовала своих ног. Собака зевнула, посмотрела на меня мутными глазами, вильнула хвостом и ушла.
Я сползла со стула и несколько минут просто лежала на полу, массируя затёкшие колени.
— Могла бы и печенье оставить, — сказала я в пустоту.
Шнапс не услышал. Он был уже в конюшне, где его ждала тайная кость от Фрица.
Я доползла до кладовки, упала на пол и заснула. Даже дневник писать не стала. Только прижала мамино кольцо к губам и прошептала:
— Сегодня меня проверяли ложкой и допрашивали с чаем. А потом собака взяла меня в заложники. Это. Самый. Странный. День. В моей жизни.
Кольцо блеснуло. Мне показалось, что мама смеётся.
— Не смешно, — сказала я и провалилась в сон.
Ночью мне приснился граф. Он сидел за столом, накрытым белой скатертью, и держал в руках ложку. Не серебряную — золотую. С вензелем в виде волка.
— Ешь, — сказал он. — Ты голодная.
Я хотела ответить, что не голодна, но изо рта вылетела не фраза, а жасминовая ветка.
Граф поднял её, понюхал и улыбнулся.
— Я знал, — сказал он. — Я всегда знал.
— Что? — спросила я, но слова опять превратились в лепестки.
— Что ты не служанка, — ответил он. — Что ты — моя судьба.
Я проснулась в холодном поту.
— Не судьба, — сказала я стене. — Не судьба. Просто дура. Которая влюбляется во врага. Потому что у врага красивые ресницы и вкусный чай.
Я обняла колени и просидела так до утра.
Утром Шнапс снова ждал меня в гостиной. С печеньем в зубах.
— Ты мне принёс? — спросила я.
Шнапс положил печенье на пол и ткнул носом в мою ладонь.
— Спасибо, — сказала я. — Ты лучше, чем люди.
Шнапс вильнул хвостом и устроился у моих ног. На этот раз не как подушка — как товарищ.
Я погладила его по лохматой голове и подумала: «Если эта собака — член семьи графа, то и я теперь член семьи?»
Нет. Не может быть. Или может?
— Не будь дурой, Лиссия, — прошептала я. — Он просто собака. А ты просто служанка. Которая врёт. Которая сбежала. Которая не имеет права оставаться.
Но оставалась.
Потому что уходить было некуда.
И потому что — если быть честной с собой — я не хотела уходить.
Не от Шнапса. Не от библиотеки. Не от графа, который пил со мной чай и учил меня этикету, которого я и так знала.
Я хотела остаться.