Страница 19 из 77
Он был босиком, в тех же брюках и расстёгнутой рубашке. Волосы растрепаны. На скуле — свежая царапина (ветка? нож?). Он подошёл к столу, налил себе вина (портвейна, да), выпил одним глотком и посмотрел на меня.
— Ты вела себя почти умно, — сказал он.
Я подняла голову.
— Почти?
— Ты не закричала. Не побежала. Не выскочила из укрытия. — Он налил второй стакан, протянул мне. — Это хорошо. Но ты дрожала так сильно, что я чувствовал твою дрожь даже сквозь рубашку.
Я взяла стакан. Руки действительно тряслись.
— Я испугалась, — честно сказала я.
— Испугалась за себя?
— За всех.
Он хмыкнул, отпил ещё вина (прямо из горла, этикет забыт).
— Ты знаешь этого человека, — сказал он вдруг.
Стакан замер в моей руке.
— Что?
— Ты знаешь его, — повторил граф. — Я видел твоё лицо, когда он поднял голову. Ты побледнела. Не от страха перед вором — от узнавания.
— Я не знаю его, — солгала я.
— Ты плохая лгунья, помнишь? Я говорил тебе об этом.
— Может быть, я стала лучше.
— Ты стала хуже, — он встал и подошёл ко мне. Близко. Так же близко, как час назад у стены. — Твои зрачки расширены. Ты дышишь ртом. Ты сжимаешь стакан так, что он треснет. Всё это признаки стресса. Стресс бывает от страха. Но страх бывает двух видов: за себя и за то, что могут раскрыть твою тайну.
— У меня нет тайны, — прошептала я.
— Если ты скажешь это ещё раз, я поверю, — он не отводил взгляда. — Но ты не скажешь. Потому что мы оба знаем, что это ложь.
Мы смотрели друг на друга. Я — снизу вверх (он стоял, я сидела), он — сверху вниз. В его глазах плясали отблески свечей. В моих — отражались его.
— Допроси его завтра, — сказал граф, отступая. — Ты будешь присутствовать. Посмотрим, как он отреагирует на тебя во второй раз.
— Вы не можете… — начала я.
— Могу, — перебил он. — Это мой дом. Мои правила. Ты моя служанка. Ты будешь делать то, что я скажу. Или…
— Или вы меня уволите, — закончила я. — Знаю. Вы это говорите каждый день.
Впервые я увидела, как он улыбнулся. Не усмехнулся — именно улыбнулся. Одним уголком рта. Криво. Неуверенно.
— Ты единственная, кто не боится меня, — сказал он. — Это… обнадёживает. И странно.
— Я боюсь, — сказала я. — Мама учила меня не показывать страх.
Он замолчал. Отвернулся. Подошёл к окну.
— Твоя мама была мудрой женщиной.
— Откуда вы знаете? Вы не знали её.
— Знаю по тебе. — Он посмотрел на звёзды. — Ты выглядишь как человек, которого научили выживать. Не жить — выживать. Это дорогого стоит.
Я хотела спросить, откуда он знает, как выглядит выживание. Но не спросила. Не потому, что боялась — потому, что поняла по его спине, по напряжённым плечам, что он и сам выживающий. Все эти три года. После исчезновения жены.
— Я могу идти? — спросила я.
— Иди. Завтра в шесть утра мы допрашиваем вора.
Я кивнула, поставила стакан на стол и направилась к двери.
— Мира, — окликнул он.
Я обернулась.
— Ты пахнешь жасмином. И дымом. Это странное сочетание.
Я не нашлась, что ответить. Просто вышла.
В коридоре я прислонилась к стене и сделала десять глубоких вдохов. Считала до десяти. Снова. И снова.
«Он пахнет, как проклятие и мята, — напомнила я себе. — Пипец. Полный пипец».
Я не спала до утра.
Вместо сна я нашла в кладовке клочок бумаги — старый счёт, исписанный с одной стороны — и огрызок карандаша (чьи-то забытые). И написала.
Ночной дневник Миры Торн (она же Лиссия де Изенворс, беглянка, неудачница, влюблённая идиотка? Нет, не влюблённая. Пока нет. Надеюсь).
Сегодня случилось то, чего я не планировала. В поместье проник вор. На самом деле — соглядатай от отца. Курт. Тот самый, с конюшни. Он узнал меня. Узнал, Марк (я назвала тебя Марком? глупо), узнал, и теперь моя судьба висит на волоске.
Но это не самое страшное.
Граф схватил меня. Прижал к стене. Сказал «не дыши». И я не дышала. Я вообще забыла, как дышать, потому что он был так близко. Я чувствовала его запах.
Сандал. Дождь. Мята. И что-то злое.
Что значит «злое», Лиссия? Как пахнет зло? Ты придумываешь.
Нет, не придумываю. Когда хищник сжимает тебя в темноте, ты чувствуешь его сущность. Граф — хищник. Не жестокий, нет. Но опасный. Опасный для тех, кто встаёт у него на пути.
Я не хочу вставать у него на пути. Я хочу исчезнуть. Раствориться. Стать тенью.
Но после сегодняшней ночи я знаю: я не смогу быть просто тенью. Потому что тени не ощущают чужого дыхания на своей шее. Тени не запоминают запахи. Тени не пишут дневники по ночам.
Пипец. Я влипла.
Завтра граф будет допрашивать Курта. Я должна присутствовать. Молчать. Смотреть. Не выдать себя. Если Курт назовёт моё настоящее имя — всё кончено. Меня отправят в Изенворс. Или сразу к герцогу Винтерскому.
Но если граф его отпустит… нет, не отпустит. Он сказал «решу, что делать». Что он решит? Сдаст страже? Запытает до смерти? (шутка, надеюсь, шутка).
Боже, какой же ужасный день.
p.s. Он сказал, что я пахну жасмином и дымом. У меня нет жасминового мыла. И я не курю. Откуда он взял жасмин?
p.p.s. Я нюхала своё запястье полчаса. Никакого жасмина. Может, у него галлюцинации? Или это такой способ флирта?
P. p.p.s. Если это флирт — я в ещё большей заднице, чем думала.
Я спрятала бумагу в шкатулку, под мамино кольцо. Легла на пол, закрыла глаза и попыталась заснуть.
Не получилось.
Перед глазами стояла стена. Тёмная, каменная, холодная. И граф, прижимающий меня к ней. Его пальцы на моём запястье. Дыхание на шее.
Я закрыла глаза и увидела это снова.
«Ты пахнешь жасмином и дымом».
— Я пахну навозом и золой, — прошептала я. — Идиот.
Но улыбнулась.
И заснула с этой улыбкой.
Утро наступило слишком быстро.
В шесть часов я уже была на ногах, с мокрым платьем (попытка отстирать пятна от вина оказалась неудачной) и чепцом, который я сегодня надела идеально ровно. Борьба была проиграна, но я хотя бы выглядела как служанка, а не как пугало.
Фрау Блюм уже знала о ночном происшествии. Граф, видимо, разбудил её в пять утра и велел приготовить допросную (допросная — это был подвал с одним стулом и лампой).
— Ты будешь там, — сказала фрау Блюм, когда я зашла на кухню. — Не вздумай пищать. Сиди и смотри.
— Я умею молчать, — ответила я.
— Докажи.
Подвал оказался холодным, сырым и пах плесенью. Курт сидел на стуле, привязанный к нему верёвками. На голову ему натянули мешок — чтобы не видел, кто входит? Или чтобы не видел меня?