Страница 55 из 67
Куница долго молчала. Что-то в её лице сдвинулось — колючесть ушла, а под ней оказалось то, чего Азраэль не ждал: усталость человека, который слишком много знает и слишком давно носит это в одиночку.
— Значит, ты один из тех, — сказала она тихо. — Кто узнал и не смог развернуться. — Она оттолкнулась от контейнера. — Вход есть. Технический коллектор, минус девятый уровень, через старую ливнёвку под Соборной площадью. Я покажу — но не поведу. Внутрь ты пойдёшь сам. — Она шагнула ближе, и голос её упал. — И вот тебе бесплатно, школьник, за то, что не соврал. Там, внизу, есть сектор, куда не спускаются даже техники. Его зовут «оранжерея». Не ходи туда, если хочешь остаться собой. То, что там держат, — не твари. — Она сглотнула. — Оно разговаривает.
Оранжерея, — тихо повторил Осколок, когда жёлто-чёрная куртка растворилась в темноте терминала. — «Тьма в пробирках», владыка. Корпорация выращивает не только гибридов из готовых тварей. Она что-то растит с нуля. И оно разговаривает. — Пауза. — Складываю с провалом в твоей памяти, с Крилом, с Моргенштерном — и мне всё меньше нравится картина, которая получается.
Домой Азраэль вернулся за полночь. Дом спал — только из-под двери Ника сочился зеленоватый свет: брат, как и обещал, не спал.
Азраэль постучал условным стуком и вошёл. Ник сидел в кольце мониторов, ещё бледнее вчерашнего, и при виде брата не обернулся — только произнёс, глядя на экраны:
— Ты был в «Цифровом Импульсе». Твой браслет молчал, но городские камеры на Западном районе — нет. — Он развернулся в кресле. — Что ты нашёл?
Азраэль сел напротив и рассказал. Всё — Банк Тьмы, живых пленников в подвале, трансляцию в детские капсулы, буровые платформы в Бездне, месторождение из его домена. И — под конец, тише — про три дыры в биографии Эдгара Моргенштерна.
Ник слушал не перебивая. Только пальцы его на подлокотнике сжимались всё сильнее, и к концу рассказа лицо тринадцатилетнего гения стало совсем не детским.
— Значит, я убивал их вживую, — сказал он наконец. Голос сел до шёпота. — В симуляциях. Все мы. Каждый оператор «Юного Стража». Мы думали, что тренируемся на программах, а качали боль из живых существ в свои головы. — Он посмотрел на брата, и в его обычно холодных глазах стояло что-то, чему Азраэль впервые не мог подобрать названия. — Это не оборона от Бездны, Валериан. Это ферма. Мы — не защитники. Мы — потребители.
Мальчик понял быстрее, чем поняло бы большинство взрослых, — тихо сказал Осколок. — И понял правильно. В этом мире нет светлой стороны, владыка. Есть корпорация-мародёр, есть Лорд-мститель с чудовищными методами, и есть, возможно, древний Лорд в директорском кресле, который заварил всё это полтора века назад. А посередине — дети в капсулах и город под сиреневым заревом.
— И это ещё не всё, — сказал Азраэль. — Моргенштерн.
— Я слышал. — Ник развернулся к мониторам, и пальцы его залетали над проекционной клавиатурой. — И проверил, пока ты рассказывал. — Он вывел на центральный экран два изображения: чёрно-белый снимок пожилого мужчины в старомодном костюме — и цветной корпоративный портрет. — Слева — тысяча девятьсот двадцать восьмой год, фотография «отца-основателя» в архиве какого-то научного общества. Справа — официальный портрет Эдгара Моргенштерна с сайта корпорации, датирован прошлым годом. — Он остановил взгляд на брате. — Программа распознавания даёт совпадение девяносто семь целых. Это один человек, Валериан. С разницей в девяносто семь лет. И он не постарел ни на день.
Азраэль смотрел на два лица — одно и то же лицо через столетие, — и в нём медленно, холодно складывалась вся картина. Три силы. Крил у портала, защищающий разграбленный дом чудовищным способом. Корпорация, качающая силу из Бездны и держащая её пленников в подвале. И — над всеми — фигура в директорском кресле, пришедшая в этот мир за полтора века до того, как двери открылись для смертных.
— Ник, — сказал он тихо. — У нас меньше двух суток до того, как корпорация сожжёт Восточный сектор. Крил зовёт меня к порталу. А теперь выясняется, что человек, отдающий приказы жечь и качать, — возможно, такой же пришелец из Бездны, как мы с Крилом. И правит этим миром сорок лет.
— Тогда вопрос, брат, — Ник свернул изображения, и в темноте комнаты остались только два отражённых огонька в его глазах, — не в том, чью сторону выбрать. — Он подался вперёд. — Вопрос в том, сколько ещё игроков за этим столом, о которых мы не знаем. И кто из них сдал карты первым.
Азраэль не ответил. Он смотрел на погасший экран, где секунду назад висело лицо, не постаревшее за век, и думал о том, что впервые за две жизни — за жизнь Князя и жизнь мальчика — не понимает расстановки на доске.
А в тишине комнаты, впервые за всё их знакомство, подал голос не он и не Ник.
Владыка, — очень тихо сказал Осколок, и в его голосе не было ни капли привычной иронии. — Я должен кое в чём признаться. Когда ты синхронизировался со мной в первую ночь, я прочёл твою память — всю, до дна. И там, в ночи падения цитадели, есть провал. Минуты, которых нет. Ты вошёл в тронный зал, где тебя ждали предатели, — и следующее, что ты помнишь, это как ты уже умирал, вплетая свою душу в осколок Сердца. — Пауза. — Кто-то стёр эти минуты, владыка. Аккуратно. С хирургическим изяществом. Так, как умеет только один мастер во всём Круге.
Азраэль медленно поднял голову.
Крил не был среди предателей, — продолжил Осколок. — Это правда. Но он был там. В ту ночь. В тронном зале. И то, что он тебе стёр, — возможно, и есть ответ на вопрос, который он повторяет через портал. «Что мне пришлось сделать». — Осколок замолчал, и молчание длилось дольше обычного. — Я не знаю, что случилось в те минуты, владыка. Но я знаю, кто знает. И он ждёт тебя у двери. Один.