Территория падшего князя

— Я чувствую тебя, мой Князь. Ближе, чем когда-либо. Ты прошёл сквозь мою стражу — я вижу, что от них осталось, и вижу, что это работа не человека и не твари. Это работа Круга. Твоя работа. — Багровые линзы снова обвели лес, и снова прошли по Азраэлю, не остановившись. — Но я не вижу тебя. Ты прячешься. От меня? После всего? — В усталом голосе проступило что-то, чему Азраэль не сразу подобрал имя, а подобрав, содрогнулся. Обида. — Или ты не веришь, что это я. Не веришь, что я выжил. Что ж. У тебя есть причины не верить никому из нас. Один Круг тебя уже предал.

Он не видит тебя, — выдохнул Осколок, и в его голосе было облегчение пополам с ужасом. — Твоя сигнатура свёрнута с той ночи, когда мы синхронизировались. Он чует Князя — но не может найти сосуд. Владыка. Это твой единственный козырь, и он держится на волоске. Одно слово, один шаг в свет — и волосок рвётся. Уходи. Ты узнал главное: он ждёт тебя и не знает, где ты. Уходи, пока преимущество твоё.

Азраэль стоял, вжавшись в ствол, и молчал. Впервые за две жизни — молчал не из расчёта. Молчал, потому что не знал ответа.

Крил ждал. Пустота не отвечала. И тогда бывший Лорд сделал то, от чего у Азраэля стянуло под рёбрами узлом, которого не было в чёрном списке телесных реакций, потому что этот узел был не страхом.

— Хорошо, — сказал Крил тихо. — Ты не готов. Я подожду. Я ждал десять тысяч лет — подожду ещё немного. Но знай, мой Князь: то, что я строю, я строю не для трона. Ты поймёшь, когда придёшь. Ты поймёшь, что́ они сделали с нашим домом. Что́ они делают прямо сейчас, пока мы говорим. — Его голос упал до шёпота, который тем не менее заполнил всё сознание Азраэля до краёв. — И ты поймёшь, что мне пришлось стать, чтобы это остановить.

Он шагнул назад, в кольцо портала. Багровое свечение стянулось за ним. Техно-органический лес выпрямился, отпуская чужака, — и Азраэль понял, что аудиенция окончена и его отпускают. Живым. Намеренно.

— Приходи, когда поверишь, — донеслось уже из-за края двери. — Я узнаю тебя. Даже такого. Я всегда узнавал своего Князя.

Портал сомкнулся до тусклого кольца. И Азраэль остался один в дышащем лесу, с кровью под носом, с рангом C в сожжённом на треть сосуде — и с вопросом, который Крил всадил в него точнее любого клинка.

Что они делают с нашим домом прямо сейчас?

Уходи, — тихо повторил Осколок. — Штурм снаружи стихает, периметр сейчас сомкнётся, и ты окажешься между Крилом и корпорацией. Тоннель ещё открыт. Уходи, владыка. Думать будешь дома.

Азраэль отступил в тень последнего ствола, в чёрный зев дренажного тоннеля, и Бездна — сытая, дышащая, родная — отпустила его без вопросов.

Обратный путь занял вдвое больше времени. Каждый шаг по чёрной воде отзывался белой вспышкой в сожжённых каналах, левое плечо деревенело от разрядного ожога, а голова гудела чужим шёпотом: что они делают с нашим домом. Он выбрался из тоннеля в предутренней серости, свёл сигнатуру в тугой узел — сильнее обычного, до звона в висках, — и лишь тогда рискнул двинуться к дому через спящие кварталы.

Окно детской он одолел с третьей попытки: ранг C дал силу, но отнял у сосуда столько, что руки дрожали, как у старика. Он перевалился через подоконник, беззвучно опустил раму — и в темноте комнаты встретился взглядом с двумя точками отражённого света.

Ник сидел в кресле у стола. С аптечкой на коленях. С лицом, на котором усталость сорока часов без сна смешалась с чем-то ещё — с чем-то, для чего у тринадцатилетнего гения впервые не находилось монотонной формулировки.

— Три часа двенадцать — окно, — начал он, и голос сел до шёпота. — Три сорок — всплеск в Восточном секторе, который мои сенсоры поймали через полгорода. Класс — за пределами шкалы. — Он поднялся, включил ночник, увидел ожог на плече, кровь под носом — и осёкся. Три секунды молчал. Потом взял тюбик побольше. — Сядь.

— Ты не спал, — сказал Азраэль, опускаясь на край кровати.

— Я уснул. — Ник размотал бинт, и пальцы его — единственное, что выдавало мальчика, — чуть дрожали. — На сорок минут. Проснулся от твоего окна. Знаешь, что самое смешное, брат? Я ведь сам тебе сказал: пойдёшь — разбуди, я буду вести телеметрию. А ты не разбудил. Опять. — Он приложил холодный гель к ожогу, и Азраэль не поморщился. — Ты был там. У портала. У него.

Это не был вопрос.

— Был, — сказал Азраэль. И, впервые за всё, добавил без утайки: — Я поднялся на ранг выше. И я видел Крила вблизи. Он звал меня. И он... — Азраэль запнулся, ловя себя на слове, которого у него не было в реестре. — Он не смог меня найти. Он чует Князя, но не видит, в ком Князь сидит. Моя свёрнутая сигнатура — единственное, что нас разделяет.

Пальцы Ника замерли на бинте.

— Значит, у нас есть преимущество, — сказал он тихо. — Пока он не знает, кто ты, — у нас есть ход. Первый за всё это время. — Он защёлкнул аптечку, поднялся, дошёл до двери. И остановился, не оборачиваясь. — Брат. В следующий раз, когда пойдёшь умирать в промзоне... — пауза, — я не буду просить тебя разбудить меня. Это, я вижу, бесполезно. Я просто не буду спать.

Дверь закрылась. Азраэль остался один — с холодеющим гелем на плече, с рангом C в сосуде, прогоревшем до шестидесяти трёх, и с фразой Крила, застрявшей глубже любого клинка.

Он не заснул. Он лежал в темноте, глядя в потолок, где мерцала бледная кайма от дальнего зарева оцепления, и раз за разом прокручивал одно: ты поймёшь, что мне пришлось стать, чтобы это остановить. Крил не лгал — Лорды Бездны не умели лгать своим владыкам, это было не в природе связи. Значит, за порталом стояла не жажда трона. Стояло что-то, что бывший мастер-биоинженер счёл достаточной причиной, чтобы выковать себе новое, чудовищное тело и открыть дверь между мирами.

Что-то, связанное с их домом. С Бездной. С тем, что корпорация делала там прямо сейчас.

Колонизация, — вспомнил он видение из кристалла. Дроны «Центурион», шагающие через стабилизированные Разломы. Каркасы из мёртвого металла на руинах его домена. Они не закрывают Разломы. Они колонизируют. А Крил... Крил защищает то, что от нас осталось. По-своему. Единственным способом, который остался у мастера, потерявшего Князя.

Мысль была слишком стройной, чтобы быть всей правдой. Азраэль знал это чутьём полководца: у каждой войны две стороны, и каждая уверена в своей правоте. Крил чего-то недоговаривал — это слышалось в паузах его усталого голоса. Но недоговаривала и корпорация. И между двумя недомолвками лежал город, полный людей, спящих под сиреневым заревом.