Страница 8 из 74
Вторая пара была другой. Древние языки. Латынь. Там я могла спрятаться в спряжениях и склонениях, забыть про всё на свете и просто переводить тексты про галльские войны. Преподаватель, пожилой латинист Лев Иванович, смотрел на нас поверх очков и требовал идеального произношения. Я любила его уроки за эту строгость и предсказуемость. Латынь не предаст. Латынь не напишет тебе сообщение с незнакомого номера.
На этой паре я даже успокоилась почти. Выучила новый оборот, перевела абзац про Цезаря, получила «хорошо» за произношение. Всё было как обычно. Ничего странного. Ничего лишнего.
Но на выходе из аудитории меня ждала записка.
Она была приколота канцелярской кнопкой к пробковой доске рядом с дверью. Белый прямоугольник, сложенный пополам, с моим именем на внешней стороне: «Олесе».
Я огляделась по сторонам. Никого подозрительного. Только Лев Иванович уносил свои бумаги в сторону кафедры, да пара первокурсниц прожужжали мимо, обсуждая вечеринку.
Я взяла записку. Развернула.
Почерк был мужским, размашистым, с острыми углами. Крупные буквы, наклон вправо, никаких лишних завитушек.
«Ты придумала что-то новенькое? Я жду. П. С. Сегодня ты очень красивая, даже когда злая. — Стас».
Я сжала бумагу в кулаке.
Внутри всё кипело. Злость, смешанная с чем-то, чему я отказывалась давать название. Как он посмел? Как он посмел оставить записку на доске, где её мог прочитать кто угодно? Как он посмел писать «красивая» после того, как я послала его подальше?
Я разорвала записку на мелкие кусочки и бросила в урну.
Но прежде, чем разорвать, я прочитала её дважды.
И второй раз — дольше, чем первый.
Днём я вернулась в общагу. Ира уже пришла — сидела на кровати с ноутбуком на коленях, что-то печатала с кислым выражением лица.
— Ты как? — спросила она, не поднимая головы.
— Нормально, — ответила я, скидывая рюкзак.
— Ты врёшь. У тебя голос странный.
— У меня всегда голос странный после латыни. Челюсть затекает.
Ира подняла глаза. Посмотрела на меня внимательно, как смотрят рентгеновские аппараты — насквозь.
— Стрюкова, — сказала она медленно. — Что случилось?
Я села на свою кровать, обхватила колени руками и уставилась в стену. Обои в общаге были ужасные — серые в мелкий цветочек, который напоминал о советском прошлом. Я пересчитала цветки на одном квадратном метре. Получилось двадцать три.
— Он был сегодня в универе, — сказала я наконец.
Кто «он», объяснять не требовалось.
Ира отложила ноутбук. Села ровно, подобрав ноги под себя.
— Рассказывай.
Я рассказала. Всё. Как он стоял в коридоре. Как я сделала вид, что не узнаю. Как он представился заново. Как я попросила его отойти от расписания. Про записку — тоже рассказала. И про то, что она была подписана и приколота кнопкой.
Ира слушала молча, только брови ползли всё выше и выше.
— И ты порвала записку? — спросила она, когда я закончила.
— Да.
— И выбросила?
— Да.
— Олесь, — Ира подалась вперёд, — ты сожгла мосты. Но он всё равно здесь. Ты понимаешь, что это значит?
— Что он псих?
— Что он тебя очень сильно хочет.
Я фыркнула.
— Не смей произносить это слово в таком контексте.
— В каком таком? — Ира округлила глаза. — В прямом! Мужчина, который узнаёт расписание девушки, находит её университет, ждёт в коридоре и пишет записки — он не просто так это делает. Олесь, он мог бы давно найти кого-то более сговорчивого. Но он выбрал тебя.
— Я не выбирала его.
— А это не важно, — отрезала Ира. — В таких историях выбор делает тот, кто настойчивее. Пока он настойчивее, ты — мишень.
Слово «мишень» мне не понравилось. Я передёрнула плечами, как от холода.
— Я не боюсь, — сказала я. — Я просто… не понимаю. Зачем ему всё это? Со мной?
Ира вздохнула и покачала головой.
— Ты себя видела со стороны? Умная, красивая, с характером. Ты не бежишь за мужиками, ты не строишь глазки, ты не ищешь выгоды. Ты — челлендж для любого, кто привык получать всё сразу. А он явно привык получать всё сразу.
— И поэтому он меня добьётся? — хмыкнула я. — Как игрушку?
— Нет, — Ира покачала головой. — Я не про игрушку. Я про то, что такие, как он, — если они действительно заинтересованы — не отступают. Он не играет в «добьюсь и брошу». Иначе бы уже бросил. Три дня попыток для такого парня — это вечность. Поверь, у него есть другие варианты.
Я промолчала.
Потому что знала: Ира права.
О таком парне, как Стас Дронов, девушки мечтают. Не я, конечно, но другие — да. Красивые, лёгкие, те, кто не строит стен, не посылает его матом при первой встрече, не рвёт записки и не уходит через чёрный ход. Он мог выбрать любую. Но он выбрал меня.
И это пугало больше, чем любое преследование.
Потому что, если он не отступит, мне придётся принять решение.
А я не была уверена, что смогу сказать «да».
И не была уверена, что смогу сказать «нет».
Вечером я сидела на подоконнике и смотрела в окно. На улице темнело рано, как всегда в октябре. Фонари уже зажглись, разгоняя тьму жёлтыми кругами света. Внизу — на детской площадке — какие-то подростки пили пиво и громко смеялись. Обычный вечер. Обычная жизнь.
Телефон завибрировал.
Я не хотела смотреть. Но руки сами потянулись к экрану.
Сообщение с незнакомого номера — другого, не того, который я заблокировала после первого раза.
«Завтра у тебя окно на третьей паре. Если захочешь поговорить — я буду в кофейне напротив. Без обязательств. Просто кофе. — Стас».
Я уставилась на экран.
Он знал. Он знал про окно. Он знал моё расписание. Он знал, где я живу? Надеюсь, нет. Или да? Я не хотела думать об этом.
Пальцы зависли над клавиатурой.
Я могла написать «отойдите». Или «оставьте меня в покое». Или просто снова заблокировать номер.
Вместо этого я положила телефон на подоконник экраном вниз и отвернулась к стеклу.
В отражении я увидела своё лицо — бледное, с огромными глазами, в которых светились не страх и не злость, а что-то другое.
То, чему я всё ещё отказывалась давать имя.
Я не пошла на кофе на следующий день.
Вместо этого я просидела всё окно в библиотеке, делая вид, что готовлюсь к коллоквиуму. Но я знала, что он там. В кофейне напротив. С чашкой кофе. Ждёт.
Я чувствовала это затылком, так же как чувствовала его взгляд в коридоре, на лестнице, везде.
Я не пошла.
Но я думала об этом каждый час.