Страница 7 из 74
Врать я не умею. Ира говорит, у меня на лбу написано каждое слово, которое я пытаюсь скрыть. Но сейчас я очень старалась. Я смотрела ему прямо в глаза — серые, холодные, с тёмным ободком вокруг радужки, — и надеялась, что моё лицо не выдаст ни страха, ни того странного трепета, который разливался по венам где-то на уровне живота.
Он выдержал мой взгляд. Без вызова. Без агрессии. Просто смотрел, как смотрят на что-то интересное и не до конца понятное.
— Стас, — сказал он. — Стас Дронов. Мы встретились в понедельник. На дороге. Я тебя чуть не сбил. Ты назвала меня козлом непарнокопытным.
Я почувствовала, как кровь приливает к щекам. Он запомнил это. Он запомнил каждое слово. Конечно запомнил. Такое не забывают.
— Ах да, — сказала я, изображая просветление. — Это вы. Ну, с тех пор прошло много времени.
— Три дня, — уточнил он. — Прошло три дня.
— Для меня это вечность.
— Я заметил.
Он улыбнулся. Не широко, не насмешливо, а как-то уголком рта, будто про себя. И от этой улыбки мне захотелось ударить его портфелем по голове. А потом — спросить, почему он улыбается именно так, а не иначе, и что это значит, и почему от этого становится теплее внутри, хотя я должна испытывать только раздражение.
— Вы загораживаете расписание, — повторила я, кивая на стену за его спиной. — Отойдите, пожалуйста.
Он оглянулся через плечо, посмотрел на лист с парами, потом снова на меня.
— Третья пара — окно, — сказал он. — У тебя нет занятий с одиннадцати до часу.
Я опешила.
— Вы что, мое расписание изучили?
Вопрос вырвался раньше, чем я успела подумать. И это было ошибкой. Потому что его улыбка стала чуть шире.
— А ты только что не узнала меня? — спросил он. — Откуда же мне знать твоё расписание, если мы не знакомы?
— Я… — я запнулась. — Это логическое предположение. Вы стоите у расписания, значит, хотите его посмотреть. А раз вы смотрите именно на третью пару, значит, у вас есть какая-то цель.
— Умно, — кивнул он. — Ты всегда такая сообразительная или только когда отказываешься от знакомства?
— Я не отказываюсь от знакомства. Я просто не хочу с вами знакомиться.
— Есть разница?
— Огромная. В первом случае предполагается, что кто-то делал мне предложение, а я ответила отказом. Во втором случае — я просто не вижу причин для начала разговора.
Стас (я снова мысленно назвала его по имени, хотя запрещала себе это делать) скрестил руки на груди. Жест закрытый, но не агрессивный. Скорее задумчивый.
— Хорошо, — сказал он после паузы. — Я понял. Ты не хочешь со мной разговаривать.
— Это было очевидно с первой минуты.
— Но ты всё ещё здесь, — заметил он. — Разговариваешь со мной. Хотя могла просто уйти. Я не держу тебя.
Он был прав. И это бесило.
Я могла развернуться и уйти. Просто пройти мимо, зайти в аудиторию и сесть за парту. Но ноги словно приросли к полу. Потому что внутри меня боролись два «я»: одно кричало «беги», а другое шептало «останься, посмотри, что будет дальше».
Второе «я» было запретным и глупым, и я его стыдилась.
— Я не ухожу, потому что не собираюсь перед вами бегать, — сказала я. — Я ни от кого не бегаю. И ни за кем.
— Честно? — Он чуть наклонил голову, и прядь волос упала на лоб. — Мне кажется, ты как раз бегаешь. От чего-то. Не знаю от чего. Но бегаешь.
Я промолчала.
Прозвенел звонок. Громко, пронзительно, как удар хлыста. Я вздрогнула — и это движение, наверное, сказало ему больше, чем любые слова.
— Ладно, — сказал он, отступая на шаг. Наконец-то отходя от расписания. — Иди. Ты опаздываешь.
— Да пошёл ты, — прошептала я, но беззлобно. Уже беззлобно.
— Это ты уже говорила, — усмехнулся он. — В понедельник. Придумай что-то новенькое, а?
Я не ответила. Развернулась и пошла в аудиторию. Быстрым шагом, почти бегом, потому что пульс отбивал бешеный ритм, а щёки горели так, будто я простояла час на морозе.
В аудитории я плюхнулась на своё место у окна и уткнулась взглядом в доску. Вероника Андреевна уже стояла у кафедры, перебирая бумаги. Кто-то из одногруппников кивнул мне, кто-то спросил, всё ли в порядке, я ответила что-то невнятное.
— Ты чего красная? — спросил Коля Ершов, сидевший через ряд.
— Жарко, — буркнула я.
— На улице плюс десять.
— У меня лихорадка.
Никто больше не спрашивал.
Я вытащила тетрадь, ручку, телефон положила на парту экраном вниз. Пальцы дрожали, когда я открывала конспект. Я делала вид, что слушаю вступление Вероники Андреевны про женскую прозу нулевых, но в ушах стоял его голос.
«Ты не уходишь, потому что не хочешь передо мной бегать».
Он меня раскусил. Он понял. Этот человек, с которым я говорила в общей сложности минуты три, понял то, что не понимали даже мои близкие. Или понимали, но молчали.
Я не бегала ни от кого. Я бегала от себя.
От той девочки, которой когда-то разбили сердце так сильно, что она поклялась: больше никогда. Никаких признаний, никаких «ты особенная», никаких поцелуев под дождём и обещаний на закате. Потому что всё это заканчивается одинаково: ты сидишь в пустой комнате и слушаешь, как тикают часы, а он уходит — быстро, не оглядываясь, потому что «извини, я не готов к серьёзным отношениям» или «ты слишком сложная, я не справляюсь».
Последние отношения были два года назад. Два года. И я гордилась этим промежутком. Я научилась быть одна. Я полюбила свою комнату, свои книги, свои мысли. Я построила вокруг себя крепость с высокими стенами, и никто — никто! — не имел права в неё входить.
Но этот Стас Дронов подошёл к стенам и постучал.
Не ломал, не таранил. Просто постучал. Тихо, вежливо. И от этого стука стены задрожали.
Я провела всю пару как в тумане. Записала что-то про «эмансипацию в любовном романе», про «новый тип героини», про «отказ от патриархальных паттернов». Слова были правильные, умные, но они не задерживались в голове, выскальзывали, как песок сквозь пальцы.
После звонка я первой выскочила из аудитории. Не потому что спешила. Потому что хотела проверить, стоит ли он в коридоре.
Не стоил.
Коридор был пуст. Только несколько студентов переходили из одной аудитории в другую, обсуждая что-то своё. Никакого Стаса. Никакого тёмного свитера. Никаких серых глаз.
Я выдохнула — с облегчением или с разочарованием, сама не поняла — и пошла к лестнице.