Моя навсегда

— Привет, — ответила я, садясь рядом.

— Ты хотела сказать что-то важное.

— Да, — кивнула я. — Меня выбрали на стажировку. В Питер. На два месяца.

Он замер. На секунду — всего на секунду — его лицо стало непроницаемым, как стена. Потом он улыбнулся.

— Это же замечательно! — сказал он. — Ты же хотела! Ты говорила про архивы, про древние рукописи… Олеся, я так за тебя рад!

— Ты рад? — переспросила я. — Правда?

— Правда, — ответил он, но в его глазах была боль, которую он не мог скрыть. — Я рад за тебя. Но… я буду скучать. Очень. Сильно. Каждый день.

— Я буду писать, — сказала я. — Звонить. Видеозвонки. Технологии.

— Технологии не заменят живого общения, — ответил он. — Но я буду ждать. Ты же знаешь.

— Знаю. Ты умеешь ждать.

— Научился, — грустно улыбнулся он. — У тебя.

Мы сидели на скамейке, держались за руки, и смотрели на серое небо. Стажировка была мечтой. Но он тоже был мечтой. И я не знала, как совместить две мечты, которые тянули меня в разные стороны.

— Когда ты едешь? — спросил он.

— Через неделю.

— Мы успеем увидеться? Несколько раз?

— Успеем, — ответила я. — Я не уеду, не попрощавшись.

— Это не прощание, — сказал он. — Это «до свидания».

— Какая разница?

— Прощание — навсегда. А «до свидания» — до нашей следующей встречи.

— Ты веришь, что мы встретимся?

— Я верю, — сказал он. — Потому что я буду ждать. Даже если ты не вернёшься. Даже если ты передумаешь. Даже если найдёшь в Питере кого-то лучше.

— Не найду, — ответила я. — Ты же знаешь.

— Знаю, — улыбнулся он. — Поэтому и жду.

Он обнял меня — на этот раз без просьбы, но медленно, как мы договаривались. Я не отстранилась. Я положила голову ему на плечо и слушала, как бьётся его сердце, и считала дни до отъезда.

— Два месяца, — сказала я.

— Два месяца, — повторил он.

— Много это или мало?

— Много, чтобы скучать, — ответил он. — Но мало, чтобы забыть.

— Ты не забудешь?

— Никогда.

— И я не забуду, — сказала я.

Потому что, когда человек дарит тебе пальто, в котором ты не мёрзнешь, и спрашивает разрешения взять за руку, и ждёт, несмотря ни на что, — такого забыть нельзя.

Через неделю я уехала в Питер. Он провожал меня на вокзале — с яблоком в руке (красным, самым красным из всех), с тёрмокружкой, без шапки, несмотря на мороз.

— Не прощайся, — сказала я, когда он подошёл ко мне у вагона.

— Это «до свидания», — ответил он.

Он протянул яблоко. Я взяла.

— Я сохраню его, — сказала я. — Как те.

— И съешь, когда вернёшься, — попросил он. — Вместе. В парке. На скамейке.

— Ты будешь ждать?

— У фонтана. По субботам. Как всегда.

Поезд тронулся. Я стояла у окна, сжимая яблоко в руке, и смотрела, как его фигура — высокая, в тёмно-синем пальто — становится всё меньше, пока не исчезает за снежной пеленой.

Телефон мигнул.

«Два месяца — не вечность. Я подожду. Ты же знаешь».

«Знаю, — ответила я. — Ты умеешь ждать».

«Научился. У тебя».

Я улыбнулась сквозь слёзы, положила яблоко в рюкзак и надела его пальто — то самое, тёмно-синее, которое пахло им.

Поезд увозил меня в другой город, в другую жизнь, к другой мечте. Но я знала, что никуда не уезжаю насовсем. Потому что моя настоящая жизнь — та, которую я строила два с половиной месяца, убирая кирпич за кирпичом из стен, которые сама же и возвела, — оставалась там, на перроне, в его объятиях. Я везла её с собой в сердце, в каждом воспоминании о нём — невыносимом, настойчивом, терпеливом, любящем. Который ждал. Который всегда ждал.

Два месяца. Не вечность. Я справлюсь.

Питер встретил меня ветром с Невы и серым небом, от которого у меня защемило сердце. Я поселилась в общежитии, познакомилась с другими стажёрами, ходила в архивы, работала с рукописями, общалась с профессорами. Дни были полными, насыщенными, интересными. Но вечерами, когда я оставалась одна в своей маленькой комнате с окном на заснеженный двор, я думала о нём. О Стасе. О том, что он сейчас делает. Работает, наверное. Пьёт чёрный кофе без сахара. Сидит на скамейке у фонтана, ждёт субботы. Даже если знает, что я не приду.

Мы созванивались каждый вечер. Коротко, по десять-пятнадцать минут — у меня была работа, у него встречи, разница во времени (всего час, но он казался вечностью). Он рассказывал о клиентах, о новом проекте, о том, как отец прислал ему странный подарок на Новый год — гравюру с видом Москвы, которую они повесили в кабинете. Я рассказывала о рукописях, о профессорах, о том, как в Питере вкусные булочки, но они не такие, как в нашем кафе. Мы не говорили о чувствах — не время, не расстояние. Просто делились жизнью, по кусочкам, как пазл, который должен сложиться в общую картину.

В первую субботу после моего отъезда он прислал фото. Скамейка у фонтана. Пустая. Снег идёт. Подпись: «Я здесь. Как и обещал. Жду. — Стас». Я смотрела на экран и не знала, плакать или улыбаться. Плакала и улыбалась одновременно.

Во вторую субботу — новое фото. Та же скамейка, тот же снег. На скамейке — яблоко. Красное. «Для тебя. Когда вернёшься».

Я сохранила фото в телефон. И все последующие — каждую субботу он присылал одно и то же: скамейку, снег, иногда яблоко, иногда просто пустоту. Я отвечала: «Скучаю. Скоро вернусь».

В четвёртую субботу я не выдержала и написала: «Ты реально сидишь там каждую субботу?»

«Да. С одиннадцати до двух. Вдруг ты приедешь пораньше?»

«Я в Питере, идиот».

«Я знаю. Но вдруг?»

Я не ответила. Просто смотрела на его фотографии и чувствовала, как внутри — там, где были стены — распускаются цветы. Полевые. Майские. Скоро весна.

Стажировка подходила к концу. Два месяца пролетели быстрее, чем я ожидала — работа, новые знакомства, экскурсии по городу, белые ночи (ещё не белые, но уже светлые). Я собрала материал для курсовой, завела полезные контакты, даже выступила на маленькой конференции для стажёров. Мне говорили, что я талантлива, что у меня большое будущее, что я должна остаться в Питере, поступить в аспирантуру, работать в архивах. Я улыбалась и говорила «спасибо, я подумаю». Но мысль о том, чтобы остаться, вызывала не радость, а холод в груди. Потому что там, в Москве, на скамейке у замёрзшего фонтана, сидел он. И ждал.

За три дня до отъезда я написала ему: «В субботу я буду в парке. В два. Как обычно».

«Я буду в одиннадцать. Ты же знаешь».

«Знаю. Ты невыносим».

«Это не лечится».