Моя навсегда

Я улыбнулась и принялась собирать чемодан. В Питере я купила ему подарок — маленькую гравюру с видом Невы, такую же, как его отец подарил ему на Новый год. Чтобы он помнил, что я здесь была. Что я вернулась. Что я — его.

В поезде я почти не спала — смотрела в окно на убегающие назад поля, леса, города, и считала часы до встречи. Восемь. Шесть. Четыре. Два.

Московский вокзал встретил меня суетой, голосами, запахом кофе и выпечки. Я вышла на перрон, вдохнула холодный воздух — он пах зимой, снегом, домом. Достала телефон.

«Я в Москве. Еду в общагу. В два буду в парке».

«Я жду. У фонтана. Как всегда».

Я взяла такси, заехала в общагу, бросила чемодан, переоделась в его пальто и пошла в парк. Сердце колотилось как бешеное.

Он сидел на скамейке. В тёмно-синем пальто, с тёрмокружкой в руке, без шапки. Волосы длиннее, чем были, — не успел подстричь. Или специально оставил. Щёки раскраснелись от мороза, нос покраснел, пальцы, сжимающие кружку, были почти синими.

— Ты замёрзнешь, — сказала я, подходя.

— Я ждал, — ответил он, как будто это всё объясняло.

— Два месяца?

— Два месяца, — кивнул он. — И ещё полтора часа. Ты опоздала.

— Поезд задержали, — ответила я. — Я не виновата.

— Я не виню, — улыбнулся он. — Ты здесь. Это главное.

Я села рядом. Не на другом конце — рядом. Плечом к плечу. Он не обнял, не взял за руку — ждал. Я сама взяла его ладонь, замёрзшую, красную, и сжала в своей.

— Я скучала, — сказала я.

— Я тоже, — ответил он. — Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Даже когда спал.

— Ты не спал?

— Спал. Но ты снилась мне. Каждую ночь. Сначала я думал, что это пытка — просыпаться и понимать, что тебя нет рядом. Потом привык. Твои сны стали моим убежищем.

— Ты идиот, — сказала я.

— Я знаю, — улыбнулся он.

Я достала из кармана гравюру — маленькую, в рамке, с видом Невы.

— Это тебе, — сказала я. — Из Питера. Чтобы помнил, что я там была. Что я вернулась.

Он взял гравюру, посмотрел на неё, потом на меня.

— Я и так помню, — сказал он. — Но спасибо. Это лучший подарок.

— Лучше, чем яблоки? — усмехнулась я.

— Ничего не лучше яблок, — ответил он. — Яблоки — это ты. А это — память.

Он убрал гравюру в карман пальто, повернулся ко мне. И спросил:

— Можно тебя поцеловать?

Я смотрела в его серые глаза — тёплые, родные, любимые. Я больше не боялась этого слова. Потому что два месяца разлуки доказали: я люблю его. Не за настойчивость, не за подарки, не за блокнот. А за то, что он ждал. Даже когда надежды почти не было. Даже когда я была в другом городе. Даже когда я сомневалась.

— Можно, — ответила я. — Но медленно. Не сразу. Сначала… просто посиди рядом.

Он улыбнулся своей широкой, открытой улыбкой, от которой у меня таяло сердце. И остался сидеть. Рядом. Держа меня за руку.

Потому что мы никуда не торопились. Мы научились ждать. И это умение было дороже любых поцелуев. Пока — дороже.

— Стас, — сказала я.

— Да?

— Я люблю тебя.

Он замер. Смотрел на меня так, будто я сказала что-то невероятное, невозможное, чудесное.

— Повтори, — попросил он.

— Я люблю тебя, — повторила я. — Дурацкое слово. Слишком простое для того, что я чувствую. Но другого у меня нет.

— Оно идеальное, — сказал он. — Потому что оно — твоё. А ты — моя. Навсегда. Теперь уже точно.

Он обнял меня — медленно, осторожно, как будто боялся, что я исчезну. Я не исчезла. Я прижалась к нему, чувствуя тепло его тела, запах его парфюма, биение его сердца.

— Ты будешь ждать ещё? — спросила я.

— Всю жизнь, — ответил он. — Это недолго. Если ты рядом.