Моя навсегда

— Ты изменилась, — ответил он. — Раньше ты была крепостью, которую нужно было штурмовать. Я штурмовал, потому что боялся, что если не буду — ты исчезнешь, не дав мне шанса. А теперь ты открываешь двери сама. Медленно, по одной, но открываешь. И я не хочу ломать их. Я хочу входить осторожно, чтобы ты не испугалась и не захлопнула их снова.

— А если я захлопну?

— Я постучусь, — улыбнулся он. — Ты же знаешь.

— Знаю, — вздохнула я. — Ты умеешь стучать. И ждать. И не сдаваться.

— Это мои лучшие качества, — сказал он. — Жаль, что ты не видишь их без блокнота.

— Вижу, — ответила я. — Теперь вижу.

Он сжал мою руку — чуть сильнее, но не больно. Просто чтобы напомнить, что он здесь. Что он рядом. Что он не исчезнет.

Мы проговорили ещё час — о пустяках, о книгах, о том, как прошли каникулы. Я рассказывала, как мы с Ирой смотрели старые фильмы и ели мандарины, пока за окном падал снег. Он рассказывал, как ездил к отцу за город, как они пили чай, смотрели хоккей и почти не говорили о маме, потому что это всё ещё было больно. Я слушала и чувствовала, как он становится ближе — не физически, а как-то иначе. Глубинно.

Когда чай в термосе кончился, а мороз стал совсем невыносимым, он сказал:

— Нам пора. Ты замёрзнешь.

— Я в твоём пальто, — напомнила я. — Я не замёрзну.

— Я замёрз, — признался он. — Но это неважно.

— Важно, — сказала я. — Пойдём. Проводишь меня до общаги?

— До ворот, — уточнил он. — Как всегда.

— До ворот, — согласилась я.

Он встал, убрал термос и стаканчики в пакет, протянул мне руку — помочь встать. Я взялась, и он потянул меня вверх — легко, как будто я ничего не весила. На секунду мы оказались очень близко — я чувствовала его дыхание на своей щеке, запах парфюма, тепло, исходящее от его тела.

— Можно тебя обнять? — спросил он.

— Медленно, — ответила я.

Он обнял меня. Не резко, не порывисто — медленно, осторожно, как будто я была сделана из стекла. Положил руки на мою спину, притянул к себе, но не сильно — так, чтобы я могла отстраниться, если захочу. Я не захотела. Я положила голову ему на плечо, чувствуя, как бьётся его сердце. Быстро. Сильно. Как у мальчишки на первом свидании.

— Твоё сердце колотится, — сказала я.

— Я волнуюсь, — ответил он. — Впервые в жизни.

— Ты врёшь.

— Немного, — согласился он. — В первый раз я волновался на переходе, когда ты назвала меня козлом. Тогда я понял, что пропал.

— Ты пропал раньше, — сказала я. — Когда увидел мой значок.

— Возможно, — улыбнулся он. — Я плохо помню — адреналин, дождь, твои глаза. Всё смешалось.

— Ты романтик.

— Я просто влюблённый дурак, — поправил он. — Но я пытаюсь.

Он отпустил меня — не сразу, а постепенно, разжимая объятия, как будто боялся, что я исчезну, когда он перестанет меня держать. Я не исчезла. Я стояла рядом, держалась за его руку и смотрела на звёзды, которые начинали проступать на темнеющем небе.

— Пойдём, — сказала я. — Холодно.

Мы пошли по набережной, потом по улицам, потом через дворы — знакомым маршрутом к общаге. Держались за руки. Не говорили — слова были не нужны. Просто шли и чувствовали тепло друг друга через перчатки (я надела их, когда мы вышли со скамейки, а он отказался, сказав, что его руки и так горячие).

У ворот общаги он остановился.

— Здесь я прощаюсь, — сказал он.

— Здесь, — кивнула я.

— Завтра… завтра я хотел бы тебя увидеть. Но если ты занята — я пойму.

— Завтра я готовлюсь к экзамену, — ответила я. — Не получится.

— Послезавтра?

— Тоже. Сессия, Стас. Ты забыл?

— Не забыл, — ответил он. — Просто я скучаю. Даже когда ты рядом. Особенно когда ты рядом.

— Это бессмысленная фраза, — заметила я.

— А я уже говорил, что люблю бессмысленные фразы? — улыбнулся он.

Он отпустил мою руку. Я сделала шаг к воротам, потом остановилась.

— Стас.

— Да?

— Спасибо за вечер. За чай. За термос. За… — я запнулась, подбирая слова, — за то, что ты спрашиваешь разрешения. За то, что ждёшь. За то, что не давишь.

— Не за что, — ответил он. — Ты стоишь того.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю, — улыбнулся он.

Я вошла во двор, поднялась в комнату. Ира спала — или делала вид, что спит, чтобы не спрашивать. Я разделась, повесила его пальто на спинку стула, легла на кровать и долго смотрела в потолок.

Телефон мигнул.

«Ты добралась?»

«Да. Спасибо за вечер. Он был… красивым».

«Ты была красивой. Ты всегда красивая. Но сегодня — особенно».

«Ты невыносим».

«Я знаю. Спокойной ночи, Олеся».

«Спокойной ночи, Стас».

Я закрыла глаза и улыбнулась.

На следующий день, утром, когда я сидела за конспектами и пила кофе, пришло сообщение от Иры — она была в библиотеке, взяла мне книгу по древнерусской литературе, которую я не могла найти. «Олесь, я слышала новость. Тебе объявили стажировку. В Питер. На два месяца. Семёнова сказала, что ты лучшая на курсе и тебя выбрали. Поздравляю?»

Я выронила телефон.

Стажировка. В Питер. На два месяца. То, о чём я мечтала — возможность поработать в архивах, изучить древние рукописи, пообщаться с ведущими специалистами. То, ради чего я училась, готовилась, терпела капризы Семёновой. Моя мечта. Которая теперь должна была меня разлучить с ним.

Я не знала, плакать мне или радоваться.

Я набрала Иру: «Это правда?»

«Правда. Семёнова только что объявила. Поздравляю, ты едешь в Питер».

Я сидела, сжимая телефон в руках, и не чувствовала ничего. Пустота. Ни радости, ни грусти — только какой-то вакуум внутри.

Потом я набрала Стаса.

«Ты завтра занят?»

«Для тебя — всегда свободен. А что?»

«Мне нужно тебе кое-что сказать. Важное. Не в сообщении».

«Встретимся в парке? В два?»

«Давай в парке. В два».

«Я буду ждать».

Я отложила телефон, легла на кровать и уставилась в потолок. Два месяца. Восемь недель. Семьдесят дней. Если считать каждую минуту — слишком много. Если считать по субботам, когда мы встречались, — восемь раз. Восемь встречей. Восемь.

Я не знала, как сказать ему об этом. Не знала, что он почувствует. Не знала, выдержит ли наша хрупкая, незавершённая, всё ещё боящаяся себя история эту разлуку.

В парке на следующий день было пасмурно. Снег потемнел, превратился в слякоть, фонари горели тускло, как будто им тоже было грустно. Он сидел на скамейке — с термосом, с пледом, с тем же выражением надежды на лице, к которому я начала привыкать.

— Привет, — сказал он.