Страница 68 из 74
Глава 20
Новый год мы встретили порознь — я в общаге с Ирой и несколькими одногруппниками, не уехавшими домой на каникулы, он — с отцом и друзьями где-то за городом. Мы обменялись сообщениями ровно в полночь: я написала «С новым годом, Стас. Желаю тебе терпения (со мной)», он ответил: «С новым годом, Олеся. Желаю тебе научиться доверять (мне)». Это было наше маленькое, личное поздравление, которое никто не видел, но которое значило больше любых открыток и подарков. После боя курантов я долго смотрела в окно на салюты, вспыхивающие над городом, и думала о нём. О том, что этот год был самым странным в моей жизни — начался с одиночества и стен, а закончился… чем? Пока не любовью — я всё ещё боялась этого слова, — но чем-то очень похожим. Чем-то, что заставляло сердце биться чаще при мысли о нём.
Каникулы пролетели незаметно — я готовилась к оставшимся экзаменам, читала, гуляла с Ирой, иногда созванивалась со Стасом. Мы договорились встретиться перед началом второго семестра — погулять, поговорить, просто быть рядом. Не в парке — надоело, на замёрзших скамейках. Он предложил набережную: «Там красиво, снег, фонари, можно взять термос с чаем». Я согласилась, хотя внутри всё трепетало — набережная была романтичнее парка, а я всё ещё не умела быть романтичной.
Девятого января, когда город уже отошёл от праздников, а студенты ещё не вернулись к учёбе (у нас семестр начинался с пятнадцатого), я оделась в его пальто — то самое, тёмно-синее, которое он отдал мне в тот морозный день. Оно всё ещё пахло им — его парфюмом, смешанным с чем-то ещё, неуловимым, тёплым, домашним. Я чувствовала себя в нём защищённой, как в коконе. Ира, провожая меня, улыбнулась и сказала: «Ты идёшь на свидание». Я возразила: «Просто гулять». Она только покачала головой.
Набережная была пуста — январь, холод, люди сидят по домам. Река замёрзла, покрылась толстым слоем льда, на котором кое-где виднелись следы коньков — смельчаки катались, несмотря на мороз. Фонари горели мягким жёлтым светом, отражаясь в снегу, делая его золотистым. Было красиво. Очень красиво. Как на открытке.
Он ждал у спуска к воде, на скамейке — не замёрзшей на этот раз, потому что кто-то (наверное, он же) положил на неё плед. В тёмно-синем пальто — новом, таком же, как то, что он подарил мне, — с огромным термосом в руках и пакетом, из которого торчали края бумажных стаканчиков.
— Ты пришла, — сказал он, вставая.
— Ты ждал, — ответила я. — Как всегда.
— Я всегда жду. Даже когда не жду — жду.
— Это бессмысленная фраза, — заметила я. — Филологи не любят бессмысленных фраз.
— А я люблю тебя, — ответил он. — Это имеет смысл?
Я не ответила. Просто подошла ближе, села на скамейку — на его плед, который грел даже через пальто. Он сел рядом — не слишком близко, но и не на другом конце. То расстояние, к которому я привыкла.
— Что в термосе? — спросила я, кивая на его ношу.
— Чай, — ответил он. — Чёрный, с бергамотом. Ты любишь.
— Откуда ты знаешь?
— Ира сказала, — усмехнулся он. — Но я и сам заметил. В кафе ты всегда брала или латте, или чёрный с бергамотом, когда хотела взбодриться.
Он разлил чай по бумажным стаканчикам — аккуратно, чтобы не обжечься, — протянул мне один. Я взяла, сделала глоток. Горячо, ароматно, в меру сладко. Он помнил, сколько сахара я кладу. Конечно, помнил.
— Спасибо, — сказала я.
— Не за что.
Мы сидели, пили чай, смотрели на замёрзшую реку. Где-то далеко, на другом берегу, зажигались и гасли огни — может быть, чьи-то окна, может быть, фонари на набережной. Тишина была почти полной — только ветер шумел в голых деревьях да снег скрипел под чьими-то редкими шагами.
— Красиво, — сказала я.
— Ты красивая, — ответил он.
— Я про реку.
— А я про тебя.
— Ты невыносим.
— Я знаю.
Я допила чай, поставила стаканчик на скамейку. Он сделал то же самое. Мы сидели в тишине, и она не была тяжёлой или неловкой — такой, которая бывает, когда двум людям не о чем говорить. Она была спокойной, уютной, как одеяло в холодный вечер.
— Олеся, — сказал он.
— Да?
— Можно я возьму тебя за руку?
Сердце пропустило удар. Он спрашивал. Не настаивал, не брал сам, как раньше — когда просто сжимал мою ладонь в парке, и я не отдёргивала. Он спрашивал разрешения. Это было новым. Это было важным.
— Можно, — ответила я. — Но медленно. Не сразу. Сначала… просто положи руку рядом. Чтобы я привыкла.
Он кивнул. Положил свою ладонь на скамейку между нами — раскрытую, тёплую, с длинными пальцами. Я смотрела на неё, чувствуя, как внутри разливается волна нежности — не той, что сносит голову, а той, что согревает, как чай из термоса.
Через минуту я положила свою руку сверху. Не вложила в его — просто накрыла его ладонь своей, чувствуя тепло его кожи через свои перчатки. Он не шевелился. Ждал.
— Можно снять перчатки? — спросил он.
— Холодно.
— Я согрею.
Я сняла перчатки — сначала одну, потом другую. Сунула их в карман пальто. Потом медленно, очень медленно, убрала свою руку и снова положила — уже без барьера. Кожа к коже.
Его ладонь была горячей. Намного горячее, чем я ожидала. Он переплёл свои пальцы с моими, осторожно, как будто я была хрупкой, как лепесток полевого цветка. Я не отдёрнула. Я смотрела на наши переплетённые руки — его большая, тёмная, моя маленькая, бледная, — и чувствовала, как что-то внутри меня щёлкает, встаёт на место.
— Тепло? — спросил он.
— Тепло, — ответила я.
— Не страшно?
— Немного, — призналась я. — Но это хороший страх. Не тот, от которого хочется бежать. А тот, от которого хочется остаться.
— Я останусь, — сказал он. — Навсегда. Если ты разрешишь.
— Не обещай навсегда, — попросила я. — Обещай только сегодня. Завтра будет завтра.
— Хорошо, — согласился он. — Сегодня я обещаю быть рядом. Не отпускать твою руку. Не дать тебе замёрзнуть. Это достаточно?
— Достаточно.
Мы сидели на скамейке, держась за руки, и смотрели на замёрзшую реку. Фонари отражались в снегу, создавая иллюзию тёплого, золотого света. Где-то вдалеке лаяла собака, кто-то смеялся — может быть, те самые смельчаки на коньках.
— Стас, — сказала я.
— Да?
— Почему ты не торопишься? Ты раньше был таким настойчивым — записки, цветы, преследования. А теперь — спрашиваешь разрешения, ждёшь, держишь дистанцию. Что изменилось?