Страница 62 из 74
Я сделала глоток американо. Горько, горячо, как он любит. Интересно, он специально пришёл в этот буфет, зная, что я буду здесь? Или правда случайно? Я перестала задавать себе эти вопросы — ответы всё равно не успокаивали.
— Расскажи о себе, — попросила я неожиданно для себя. — По-настоящему. Не то, что ты рассказываешь в парке, когда боишься меня спугнуть. А то, что прячешь за улыбками и тёрмокружками.
Он помолчал. Смотрел на меня долгим, внимательным взглядом, как будто решал, можно ли верить. Потом кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Но ты обещаешь не убежать? Даже если будет страшно или грустно?
— Обещаю, — ответила я. И сама удивилась, как легко далось это слово.
Он откинулся на спинку стула, сделал глоток кофе — чёрного, без сахара, такого же, как он сам, на первый взгляд. И начал.
— Мама болеет, — сказал он просто. — Не сейчас — уже три года. Рак. Мы боролись, но… не успели. Врачи говорили, что если бы она обратилась на год раньше, шансы были бы выше. А она не обратилась. Сказала, что некогда, что работа, что я ещё в школе, что отец на вахте. Она всегда ставила всех выше себя. А когда стало совсем плохо, было поздно.
Я молчала. Не знала, что сказать. Слова «мне жаль» казались пустыми, неуместными. Я просто смотрела на него и слушала.
— Последние три месяца я жил в больнице, — продолжал он. — Бросил всё — подготовку к экзаменам, друзей, даже хобби. Сидел у её кровати, держал за руку, читал вслух. Она любила Чехова. «Чайку». Говорила, что это про неё. Про женщину, которая хотела быть свободной, но не смогла.
— Поэтому ты подарил мне Чехова? — спросила я.
— Поэтому, — кивнул он. — Ты напомнила мне её. Не внешностью — характером. Такая же упрямая, такая же сильная, такая же… несгибаемая. Она тоже не сдавалась. Даже когда врачи говорили, что шансов нет.
— А ты? — спросила я. — Ты сдался?
— Никогда, — ответил он. — Я боролся до последнего. Даже когда она уже не узнавала меня — я сидел рядом и говорил: «Мама, я здесь, я люблю тебя, не уходи». Она ушла. Но я не сдался.
В его глазах блестели слёзы. Он не вытирал их, не прятал. Просто сидел и смотрел на меня, позволяя видеть свою боль.
— После её смерти я перестал чувствовать, — сказал он. — Работа, бизнес, встречи, партнёры — всё стало серым, безвкусным. Я делал то, что нужно, но не жил. Просто существовал. До того дня, когда чуть не сбил тебя на переходе.
— И что изменилось? — спросила я.
— Ты, — ответил он. — Твои глаза. Злые, красивые, живые. Ты послала меня матом так, будто я был не человеком, а досадной помехой. Ты не побоялась. Не улыбнулась из вежливости. Не сделала вид, что ничего не случилось. Ты была настоящей. Впервые за три года я почувствовал не пустоту, а что-то другое. Жизнь, может быть. Или её предчувствие.
— Поэтому ты начал меня искать? — спросила я.
— Поэтому, — кивнул он. — Я не умею знакомиться по-другому. Я не умею флиртовать, приглашать на свидания, дарить правильные подарки. Я умею только быть рядом. Настойчиво. Иногда навязчиво. Я не хотел тебя пугать, но я не знал, как иначе. Ты была для меня — свет в конце туннеля. А я боялся, что если упущу этот свет, то навсегда останусь в темноте.
Я сидела, сжимая стаканчик с остывшим кофе, и думала. Он рассказывал о себе такое, чего я не знала. О маме, о болезни, о своей боли. Он был не просто настойчивым парнем на джипе — он был человеком, который потерял самое дорогое и искал спасение во мне. А я отбивалась, строила стены, кричала «отойдите».
— Стас, — сказала я. — Мне жаль. Не из вежливости, по-настоящему. Я не знала.
— Ты не должна была знать, — ответил он. — Я не говорил. Боялся, что ты подумаешь, будто я использую боль как оправдание. Или что ты пожалеешь меня, а это не то, что мне нужно.
— А что тебе нужно? — спросила я.
— Ты, — просто сказал он. — Не жалость. Не благодарность. Не чувство долга. Просто — ты. Рядом. Когда захочешь. Если захочешь.
Я молчала. Внутри всё кипело — жалость, сочувствие, нежность, страх. Но сквозь эту бурю пробивалось что-то новое. Уважение. Он смог рассказать. Не побоялся показать слабость. Доверился мне — той, кто ещё месяц назад рвала его записки и сбрасывала звонки.
— А ещё? — спросила я, чтобы перевести дыхание. — Что ещё ты прячешь за своей улыбкой?
— Бизнес, — усмехнулся он. — Скучная, серая рутина, которая отвлекает от жизни. Я думал, что если буду занят двадцать четыре часа в сутки, то не буду вспоминать. Не буду чувствовать. Не буду ждать. Это не сработало. Работа не заполняет пустоту. Она только маскирует её.
— И что заполняет? — спросила я, хотя догадывалась.
— Ты снова задаёшь вопросы, на которые знаешь ответы, — улыбнулся он.
— Я филолог, — ответила я. — Я люблю, когда мне говорят словами. Не жестами, не взглядами, не яблоками. Словами.
— Хорошо, — сказал он, подавшись вперёд. — Ты заполняешь пустоту. Ты, твои сообщения, твои улыбки, твоё «отойдите» и «пошли вы». Твои засохшие цветы на подоконнике. Твоя трёхлитровая банка с яблоками. Ты — вся. Даже когда ты не рядом, я думаю о тебе. Даже когда ты злишься — я любуюсь тобой. Даже когда ты говоришь «нет» — я жду «да». Потому что без тебя я — никто. Просто бизнесмен на джипе, который потерял маму и разучился жить.
Я смотрела на него. На его серые глаза, на шрам над бровью, на руки, сжимающие тёрмокружку. Он был открытым, настоящим, уязвимым. И это притягивало меня сильнее, чем его настойчивость, чем его подарки, чем его красивые фразы.
— Ты интересный, — сказала я. Слово вырвалось само, без разрешения.
— Что? — переспросил он, не веря своим ушам.
— Ты интересный, — повторила я. — Не только настойчивый и заботливый. А интересный. С тобой хочется разговаривать. Слушать твои истории про маму, про бизнес, про то, как ты разучился жить, а потом начал учиться заново. Ты — не просто парень, который преследует девушку. Ты — человек. Со своей болью, со своими страхами, со своей надеждой. И мне… мне это нравится.
Он смотрел на меня так, будто я сказала ему самое главное в жизни. В его глазах зажёгся свет — не тот, осторожный, который я видела раньше, а яркий, настоящий, как солнце.
— Олеся, — сказал он. — Ты не представляешь, как давно я ждал этих слов.
— Каких? «Ты интересный»?
— Не только, — улыбнулся он. — «С тобой хочется разговаривать». «Ты — человек». «Мне это нравится». Ты впервые сказала что-то хорошее обо мне. Не «отойдите», не «пошли ты», не «оставьте меня в покое». А хорошее.
— Ты заслужил, — ответила я. — Я просто не умела этого показывать. Я боялась.
— Теперь не боишься?