Моя навсегда

— Немного, — призналась я. — Но меньше, чем раньше.

Мы замолчали. Кофе давно остыл, печенье, которое я взяла на подносе, так и осталось нетронутым. Где-то в коридоре слышались голоса — участники круглого стола расходились после кофе-брейка, готовились ко второй секции.

— Нам пора, — сказала я, взглянув на часы.

— Да, — кивнул он. — Вторая секция через десять минут.

— Ты пойдёшь?

— А ты?

— Семёнова велела, — вздохнула я. — Придётся.

— Тогда я пойду с тобой, — улыбнулся он. — Только можно… можно я посижу рядом? Не близко, как ты любишь. Но чтобы видеть тебя?

Я подумала секунду. Потом кивнула.

— Можно, — сказала я. — Но без яблок.

— Договорились.

Мы встали из-за столика, бросили стаканчики в урну и пошли к выходу из буфета. Коридор был почти пуст — последние участники поднимались на третий этаж. Я шла быстрым шагом, он — рядом, чуть сзади, не навязываясь, но и не отставая.

— Стас, — сказала я, не глядя на него.

— Да?

— Спасибо, что рассказал. О маме. О себе. Это было… важно.

— Спасибо, что выслушала, — ответил он. — Ты единственная, кто захотел слушать. Не из вежливости. По-настоящему.

— Я не умею врать, — сказала я. — Ты же знаешь.

— Знаю, — улыбнулся он. — За это я тебя и люблю.

Я не ответила. Но внутри разлилось что-то тёплое — не жаркое, не обжигающее, а ровное, спокойное, как огонь в камине.

Вторая секция была посвящена современной поэзии. Я села на своё место — в третьем ряду, у прохода. Он сел через два места от меня — не рядом, как я просила, но близко. Достаточно близко, чтобы чувствовать его присутствие, но не ощущать вторжения.

Я слушала доклады — про верлибры, про визуальную поэзию, про то, как цифровая эпоха меняет восприятие стиха, — но половина мыслей была занята им. Тем, что он рассказал. Тем, как он смотрел на меня, когда говорил о маме. Тем, как он сказал «за это я тебя и люблю».

Любит.

Он сказал это вслух. Не в блокноте, не в сообщении, а в разговоре, глядя мне в глаза. Он любит меня. Настоящего, не выдуманного, не того, кого он придумал в своей голове. А меня — со страхами, со стенами, с «отойдите» и «пошли вы».

Я не была готова ответить тем же. Но я была готова слушать. И это было началом.

После секции я вышла в коридор. Он вышел следом.

— Я, наверное, пойду, — сказал он. — Встреча через час. Нужно подготовиться.

— Удачи, — ответила я.

— И тебе, — сказал он. — С экзаменами.

Он повернулся, чтобы уйти, но я остановила его.

— Стас.

— Да?

— Тот разговор… в буфете. Он был хорошим. Ты хороший рассказчик. Честный. Мне понравилось. Правда.

Он улыбнулся своей широкой, открытой улыбкой — той, от которой у меня сердце билось чаще.

— Я рад, — сказал он. — Очень рад. Спокойной ночи, Олеся. Хотя сейчас только день.

— Спокойной ночи, Стас, — ответила я. — Увидимся в субботу.

— В субботу, — кивнул он. — Я буду ждать.

Он ушёл, а я осталась стоять в коридоре, прислонившись к стене. Внутри всё пело — не громко, не навязчиво, а тихо, спокойно, как колыбельная.

— Олесь, ты чего сияешь? — спросила Ира, подходя сзади. — Опять он был?

— Был, — ответила я. — Мы разговаривали. В буфете. Он рассказал о маме.

— О той, что умерла?

— Да. О том, как она болела, как он сидел у её кровати, как она любила Чехова. О том, что после её смерти он перестал чувствовать, пока не встретил меня.

— Боже, — выдохнула Ира. — Это же…

— Это много, — сказала я. — Это очень много. Но мне было не страшно. Мне было… интересно. Понимаешь? Я слушала и понимала, что он — не просто настойчивый парень. Он — личность. Со своей историей, со своей болью, со своей надеждой. Мне захотелось узнать его ещё. Настоящего. Не того, кто ждёт у фонтана по субботам, а того, кто плакал, когда умирала мама.

— Олесь, — Ира взяла меня за руку. — Ты влюбляешься. По-настоящему. Не в идею, не в его настойчивость — в него.

— Не знаю, — ответила я честно. — Но я хочу это проверить. Медленно. Осторожно. По-настоящему.

— Это правильно, — кивнула Ира. — Это самый правильный путь.

Вечером в общаге я сидела на кровати, сжимая в руках книгу Чехова — ту самую, потрёпанную, с его дарственной надписью на титульном листе. Я перечитывала «Чайку», и слова складывались в новые смыслы, потому что я видела их теперь не только глазами филолога, но и глазами женщины, которая поняла: любовь — это не только боль и страх. Это ещё и доверие. И уязвимость. И готовность слушать.

Телефон мигнул.

«Спасибо за сегодня. Ты спросила — я ответил. Мне стало легче. Как будто камень с души упал. — Стас».

«Спасибо, что ответил, — написала я. — Теперь я знаю тебя немного лучше. Это приятно».

«Мне тоже приятно. Ты — первый человек после мамы, кому я рассказал эту историю. Без купюр».

«Почему я?»

«Потому что ты слушала. Потому что ты не жалела, а просто — была рядом. Потому что ты — та, кому я верю. Даже если ты пока не веришь мне».

Я смотрела на экран. Верила ли я ему? Да. Наверное, да. Не во всём — в его чувствах, в его намерениях, в том, что он не бросит. Но в его истории о маме — верила абсолютно. Потому что такую боль не выдумывают.

«Верю, — написала я. — Не во всём. Но в этом — да».

«Этого достаточно. Спокойной ночи, Олеся».

«Спокойной ночи, Стас. В субботу я приду. С яблоком. Ответным».

«Я буду ждать. С нетерпением».

Я положила телефон, отвернулась к стене.

На подоконнике стояли засохшие ромашки — теперь уже совсем сухие, почти рассыпающиеся. Рядом — трёхлитровая банка с тремя яблоками. Красное, зелёное, жёлтое. Его яблоки. Его забота. Его любовь.

Я взяла красное яблоко — самое первое, которое он подарил, — и надкусила. Оно было почти несъедобным — засохшим, сморщенным, но сладким. Как наша с ним история. Долго ждала, засохла почти, но внутри — всё ещё сладкая.

Я доела яблоко до самого сердечка, семечки положила на подоконник — вдруг прорастут. Написала ему:

«Я съела красное яблоко. Первое. Оно было вкусным. Даже засохшее».

«Ты хранила его почти два месяца?»

«Да. Как память».

«Олеся… Ты меня убиваешь. В хорошем смысле».

«Я знаю. Спокойной ночи, Стас».

«Спокойной ночи, Олеся. Ты — чудо».

Я улыбнулась и закрыла глаза.

В субботу я пришла в парк с зелёным яблоком — вторым из её коллекции. Он ждал на скамейке, в тёмно-синем пальто, с тёрмокружкой. Увидел яблоко в моей руке и улыбнулся.

— Это мне? — спросил он.