Моя навсегда

— Ты очень красивый, — сказала я. — Я никогда тебе этого не говорила.

— Потому что ты злилась, — ответил он.

— Я злилась, потому что боялась, — призналась я. — Боялась, что ты окажешься таким же, как все. Но ты не такой.

— Какой я? — спросил он.

— Настоящий, — сказала я. — Живой. Не упакованный в красивые фразы и дорогие подарки. Тот, кто пишет в блокноте «она улыбнулась мне, я запомню эту улыбку навсегда». Тот, кто сравнивает яблоко с поцелуем. Тот, кто — чёрт возьми, Стас, — кто готов ждать вечность.

Он улыбнулся. Не своей уголковой, ироничной улыбкой, а широкой, открытой, мальчишеской — такой, от которой у меня растаяло сердце.

— Ты прочитала про яблоко, — сказал он.

— Да, — кивнула я. — И про поцелуй.

— Про поцелуй я, кажется, переборщил, — сказал он, но в голосе не было сожаления.

— Нет, — ответила я. — Не переборщил. Может быть, когда-нибудь… я дам тебе яблоко. Сама. И посмотрю, что ты с ним сделаешь.

Он рассмеялся. Тихо, тепло, как будто я сказала что-то невероятно смешное и трогательное.

— Я сохраню его, — сказал он. — Как ты сохранила мои. На подоконнике. В трёхлитровой банке.

— Ты знаешь про банку? — удивилась я.

— Ира рассказала. Она сказала: «Олеся хранит твои яблоки в банке из-под огурцов. Ты ей небезразличен». Я тогда чуть не разбил телефон от радости.

— Ира слишком много рассказывает, — вздохнула я.

— Иногда это хорошо, — ответил он.

Мы помолчали.

— Стас, — сказала я.

— Да?

— Я хочу… я хочу попробовать. Не встречаться — я не готова к этому слову. Но… просто быть рядом. Без стен. Без «отойдите». Ты не против?

— Олеся, — он взял мою руку — осторожно, как будто боялся, что я отдёрну. Я не отдёрнула. — Я согласен на любые условия. Даже если ты скажешь «давай просто иногда пить кофе». Даже если «давай переписываться раз в неделю». Даже если «я подумаю и отвечу через год». Я согласен. Потому что ты — моя. Навсегда. Даже если пока не моя.

— Ты говоришь «навсегда», — сказала я. — А мы не знаем, что будет завтра.

— Я знаю, — ответил он. — Завтра я буду любить тебя так же сильно, как сегодня. И послезавтра. И через год. Это единственное, в чём я уверен.

Я смотрела на него. На его серые глаза, на шрам над бровью, на руки, которые держали мою ладонь. И чувствовала, как внутри — там, где два года была пустота и стужа — распускается что-то тёплое, живое, похожее на полевые цветы из его букета.

— Тогда… начнём с кофе? — спросила я. — Завтра. В этом же кафе. В двенадцать.

— Я буду в одиннадцать, — сказал он. — Чтобы не опоздать.

— Ты невыносим, — сказала я, и впервые это прозвучало не как оскорбление, а как ласковое, почти нежное признание.

— Я знаю, — улыбнулся он.

Я убрала руку — медленно, нехотя. Взяла свой рюкзак, поправила ремешок.

— До завтра, Стас.

— До завтра, Олеся.

Я вышла из кафе. Поднялась на второй этаж, прошла по коридору, спустилась в холл. Остановилась у окна, посмотрела на серое октябрьское небо.

В груди было тепло. Не жарко, не обжигающе — как после чашки хорошего чая с мёдом. Или после того, как тебя обнял человек, которому ты доверяешь. Я ещё не доверяла ему — не полностью, не на сто процентов. Но я перестала бояться. Перестала строить стены. Перестала убегать.

И это было главным.

Вечером в общаге я сидела на кровати, сжимая в руках телефон. В голове крутились слова из его блокнота: «Я просто хочу быть рядом. Даже если это больно». Он готов терпеть боль. Он готов ждать. Он готов любить в одиночку, если я не отвечу взаимностью.

Но я отвечу.

Я не знала когда, не знала как, не знала насколько сильно. Но я знала, что отвечу. Потому что человек, который пишет такие слова в блокноте и забывает его в читальном зале, не может быть обманщиком. Он не играет. Он — живёт. Как я. Только по-другому.

Ира пришла поздно, уставшая, счастливая после свидания.

— Олесь, ты чего сидишь в темноте? — спросила она, включая свет.

— Думаю, — ответила я.

— О чём?

— О нём. О нас. О том, что я, кажется, готова.

— Готова к чему?

— Готова перестать бояться.

Ира посмотрела на меня долгим взглядом. Потом улыбнулась.

— Наконец-то, — сказала она. — Наконец-то.

Она обняла меня, и я не отстранилась. Я обняла её в ответ, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Не от грусти. От облегчения. От того, что я перестала быть одна в своей крепости. Что я впустила — сначала Иру, потом его. И, может быть, когда-нибудь — весь мир.

Телефон мигнул.

«Спокойной ночи, Олеся. Ты сегодня смотрела на меня без ненависти. Это лучший подарок в моей жизни. — Стас».

Я ответила:

«Спокойной ночи, Стас. Завтра в двенадцать. Не опаздывай».

«Ни за что. Я буду в одиннадцать. Ты же знаешь».

«Знаю. Ты невыносим».

«А ты — прекрасна. Спи хорошо. Набирайся сил. Завтра важный день».

«Какой?»

«Кофе с тобой. Самый важный день в моей жизни».

Я улыбнулась, положила телефон, отвернулась к стене.

На подоконнике стояли всё те же засохшие ромашки — я так и не выбросила их. Рядом — новая банка с тремя яблоками. Красное, зелёное, жёлтое. Его яблоки. Его подарки. Его забота.

Его.

Я закрыла глаза и впервые за долгое время уснула без страха. Зная, что завтра меня ждёт день, который я хочу прожить. Не спрятаться, не убежать, а прожить — вместе с ним. Хотя бы один день.

А там — видно будет.