Моя навсегда

«Я добиваюсь её не для хайпа. Не для спора. Не для того, чтобы похвастаться перед друзьями. Просто потому, что она мне нравится. Очень. Больше, чем кто-либо в моей жизни. И я не хочу её терять, даже если она никогда не скажет „да“. Пусть знает. Пусть читает эти записи, если когда-нибудь найдёт. Я не скрываю. Я просто хочу быть рядом. Даже если это больно».

Я закрыла блокнот. Слёзы текли по щекам, и я не вытирала их. Они были горячими, солёными, настоящими — как всё, что он написал. Как он сам.

Я стояла у столика в пустом читальном зале, сжимая в руках его блокнот, и чувствовала, как стена, которую я строила два года, рушится. Не по кирпичику — целиком, с грохотом, с облаком пыли, оставляя меня беззащитной и открытой. Всем ветрам. Всем чувствам. Ему.

Я не знала, сколько так простояла — минуту, десять, полчаса. Время исчезло, растворилось в этом потоке эмоций, которые захлестнули меня с головой. Я смотрела на чёрную обложку блокнота, на потёртые углы, на пятно от кофе на задней стороне — и понимала: это он. Настоящий. Не тот наглый самоуверенный парень, который чуть не сбил меня на переходе. Не тот преследователь, от которого я пряталась по чёрным ходам. А тот, кто пишет в блокноте: «Я просто хочу быть рядом. Даже если это больно».

Я села на диванчик, положила блокнот на колени, открыла снова. Перечитала каждую страницу. Каждое слово. Каждую заметку. Даже те, которые были написаны небрежно, торопливо, почти нечитаемо — он мог записывать что-то в метро, в машине, между встречами. Тратил на меня время, которого у него, наверное, было немного. И не жалел.

«У неё красивые глаза. Особенно когда злится — становятся тёмно-зелёными, почти чёрными. Я хочу видеть их каждый день».

«Сегодня она улыбнулась мне. Всего раз, но я запомню эту улыбку навсегда».

«Сказала „отойдите“. В сотый раз. Но в этот раз — чуть мягче. Может, я ей уже не так противен?»

«Купил яблоки. Красные. Она сказала Ире, что любит красные. Если возьмёт — будет маленькая победа. Если нет — попробую другие».

«Она взяла. Красное. Первое. Я видел, как она надкусила его в общаге — Ира прислала фото (она не знала, что я просил, прости, Олеся). Я смотрел на это фото и улыбался как дурак. Она ест моё яблоко. Это почти как поцелуй».

Я не знала, плакать мне или смеяться. Он сравнивал яблоко с поцелуем. Он был безнадёжен. Он был смешон. Он был…

— Прекрасен, — сказала я вслух. Слово вырвалось само, без разрешения. Я не стала его забирать.

Я закрыла блокнот, прижала его к груди и пошла к выходу из читального зала.

Тётя Галя посмотрела на меня с беспокойством.

— Олеся, ты плачешь? Что случилось?

— Всё хорошо, — ответила я. — Это слёзы… счастья? Не знаю. Я не умею их называть.

— Бывает, — кивнула тётя Галя. — Бывает.

Я вышла из библиотеки в коридор. Спустилась на второй этаж, прошла мимо аудиторий, мимо доски объявлений, мимо того самого места, где он когда-то ждал меня у расписания. Всё изменилось. Я изменилась. Он изменил меня.

Я достала телефон. Написала ему:

«Где ты?»

Ответ пришёл через минуту:

«В универе. В кафе. Сижу, пью кофе. Работаю. А что?»

«Не уходи. Я сейчас приду».

«Я никуда не уйду. Даже если ты скажешь „отойдите“».

«Я не скажу».

Я спустилась на первый этаж, толкнула дверь кафе. Он сидел за угловым столиком, с ноутбуком и чашкой кофе, в той самой серой футболке с длинным рукавом, в которой я привыкла его видеть. Волосы чуть взлохмачены, глаза — усталые, но когда он увидел меня, в них зажёгся свет.

— Олеся, — сказал он, вставая. — Что-то случилось?

Я подошла к нему. Встала напротив. В одной руке я держала блокнот — чёрный, потёртый, с пятном от кофе.

— Ты забыл это в читальном зале, — сказала я, протягивая блокнот. — На третьем этаже. На столике у диванчика.

Он посмотрел на блокнот, и его лицо изменилось. Спокойное, уверенное выражение сменилось сначала удивлением, потом растерянностью, потом — чем-то похожим на страх. Он взял блокнот из моих рук, и я почувствовала, как дрожат его пальцы.

— Ты… открывала его? — спросил он тихо.

— Да, — ответила я. — Я искала, кому вернуть. И увидела рисунок. И список. И заметки. Я прочитала всё, Стас. Всё.

Он побледнел. Точно так же, как тогда, в парке, когда я пригрозила заявлением. Но сейчас это была другая бледность — не от страха перед заявлением, а от страха быть непонятым. От страха, что я вторглась в его тайное, сокровенное и теперь отвернусь.

— Олеся, — сказал он, — я могу объяснить. Это… это просто…

— Не надо объяснять, — перебила я. — Я всё поняла. Ты добиваешься меня не для хайпа. Не для спора. Не для того, чтобы похвастаться. Просто потому, что я тебе нравлюсь.

Он смотрел на меня. В его глазах была надежда — такая хрупкая, такая отчаянная, что у меня сжалось сердце.

— Ты нравишься мне, — повторила я. — Не просто нравишься. Ты… ты стал для меня важным. За эти два с половиной месяца. Своей настойчивостью. Своей заботой. Своими глупыми яблоками и полевыми цветами. Тем, что ушёл из клиники до того, как я пришла в себя. Тем, что пишешь в блокноте: «Я просто хочу быть рядом. Даже если это больно».

Стас молчал. Сжимал блокнот в руках, и я видела, как его глаза наполняются влагой. Он не плакал — мужчины не плачут, особенно такие, как он, — но слёзы были где-то рядом, на грани.

— Я не знаю, что будет дальше, — продолжила я. — Я не знаю, смогу ли я доверять. Не знаю, перестану ли бояться. Но я знаю одно: я больше не хочу на тебя злиться. Не хочу убегать. Не хочу рвать записки, не читая. Я хочу… попробовать. Медленно. Осторожно. По-настоящему.

— Олеся, — сказал он, и голос его дрогнул. — Ты не представляешь, как долго я ждал этих слов. Я уже думал, что никогда не услышу.

— Я сама думала, что никогда не скажу, — ответила я.

Мы стояли друг напротив друга в пустом кафе — бариста Дима с татуировкой дракона деликатно отвернулся к кофемашине, делая вид, что занят. Между нами был блокнот — чёрный, потёртый, хранивший его тайны и мои слёзы. Я подняла руку, коснулась его пальцев — тех, что сжимали чёрную обложку.

— Можно? — спросила я.

— Что? — переспросил он.

— Посмотреть тебе в глаза. Без ненависти.

Я подняла голову. Он смотрел на меня — серые глаза, тёмный ободок вокруг радужки, шрам над левой бровью, который я теперь знала как свой собственный. В его взгляде не было прежней наглости, не было вызова, не было «я добьюсь тебя любой ценой». Была осторожная, трепетная надежда и нежность, от которой у меня перехватывало дыхание.