Моя навсегда

Глава 14

После того разговора в парке — а мы всё-таки встретились в воскресенье у фонтана, и я впервые сказала ему «ты» вместо «вы», и он улыбнулся так, будто я подарила ему весь мир, — прошло ещё несколько дней. Мы договорились не торопиться. Не давить. Не требовать друг от друга того, к чему мы не готовы. Он обещал, что будет рядом, но не навязываться. Я обещала, что перестану убегать и рвать записки, не читая. Это было хрупкое, неустойчивое перемирие, похожее на лёд на весенней реке — тонкое, прозрачное, готовое треснуть от любого неосторожного движения. Но оно было. Впервые за два с половиной месяца я чувствовала, что стою на твёрдой почве. Не рядом с ним — пока ещё нет, — но хотя бы не в болоте собственных страхов и отказов.

Ира после скандала с блокнотом несколько дней ходила притихшая, как побитая собака. Мы помирились — не сразу, не вдруг, но помирились. Я поняла, что она действовала из лучших побуждений, пусть и перешла черту. Она поняла, что предала моё доверие, пусть и ради моего счастья. Мы обнялись, поплакали, выпили кофе и съели по шоколадке. Всё вернулось на круги своя — кроме одного. Я стала осторожнее в разговорах с ней. Не потому что не доверяла. А потому что боялась, что мои слова снова станут информацией, которую она передаст ему. Не из злого умысла — из любви. Но от этого было не легче.

Коллоквиум по «Слову о полку Игореве» я сдала в понедельник. Семёнова была строга, но справедлива. Я отвечала блестяще — цитировала наизусть, анализировала, делала выводы. Когда я закончила, она посмотрела на меня поверх очков и сказала: «Отлично, Стрюкова. Вы меня порадовали». Это была высшая похвала из возможных. Я вышла из аудитории с чувством выполненного долга и неожиданной лёгкостью. Будто гора с плеч.

Стас прислал сообщение: «Как прошло?» Я ответила: «Отлично. Пятёрка». Он написал: «Я знал. Ты лучшая». Я улыбнулась и убрала телефон в карман.

Вторник выдался свободным — всего две пары, а после них — окно до вечера. Ира ушла на свидание со своим парнем (они наконец помирились после очередной ссоры), и я осталась одна в общаге. Мне не хотелось сидеть в комнате, куда и так я почти не выходила последние дни из-за восстановления после обморока. Я решила пойти в библиотеку — поработать над курсовой, благо тема «Образ женщины в древнерусской агиографии» требовала дополнительных источников, которых в открытом доступе не было.

Библиотека встретила меня привычным запахом старых книг, пыли и тишины. Тётя Галя кивнула мне из-за стойки, я кивнула в ответ и поднялась на третий этаж, в читальный зал, где хранились редкие издания. Там было почти пусто — только пара аспирантов в углу да пожилой профессор, листавший что-то в кожаном переплёте. Я села за свой любимый стол у окна, откуда был виден университетский двор с голыми тополями и вечно мокрым асфальтом.

Достала ноутбук, конспекты, список литературы. Начала разбирать житие преподобной Февронии — той самой, что стала символом супружеской верности и любви. Интересно, думала я, пока переписывала цитаты из древнего текста, была ли она счастлива? Любила ли она князя Петра по-настоящему или просто смирилась с судьбой, потому что выбора не было? Мы привыкли видеть в их истории идеал любви и верности, но если копнуть глубже — может быть, там было совсем другое. Может быть, она хотела сбежать, но не могла. Может быть, она боялась, как я. Может быть, она строила стены.

Я увлеклась работой и не заметила, как пролетело два часа. Плечи затекли, глаза устали от мелкого шрифта древних текстов. Я откинулась на спинку стула, потянулась и посмотрела в окно. Двор был пуст. Только вороны копошились в мусорном баке.

Я решила сделать перерыв — пройтись по залу, размять ноги, может быть, найти что-то интересное на полках. Встала, прошла мимо стеллажей с историческими трудами, мимо витрины с древними рукописями (копиями, конечно, оригиналы хранились в специальном хранилище), мимо стола, за которым сидел профессор — он уже ушёл. Аспиранты тоже куда-то исчезли.

В дальнем углу зала, у стены, стоял небольшой диванчик для чтения и низкий столик, на котором обычно оставляли журналы. Сегодня на столике ничего не было — только чья-то забытая тетрадь или блокнот. Тонкий, в чёрной обложке, потёртый на углах, как будто его часто носили в рюкзаке или кармане.

Я подошла ближе. Блокнот лежал раскрытый, но страницы были исписаны небрежным, размашистым почерком, который показался мне смутно знакомым. Я заглянула в него — не из любопытства, скорее из автоматического желания вернуть пропажу владельцу, если тот вдруг объявится.

И замерла.

На первой странице, на которую упал мой взгляд, был рисунок. Карандашный набросок — не профессиональный, но очень точный, очень внимательный. Женский профиль, волосы, собранные в хвост, чуть прищуренные глаза, губы, сложенные в полуулыбку. Это была я.

Я узнала себя. Не потому что рисунок был фотографически точным — нет, в нём была какая-то неловкость, какая-то неправильность в пропорциях, как будто рисовал человек, который не учился в художественной школе, но очень старался передать не столько внешность, сколько что-то другое. Душу, может быть. Или настроение. Или то, как он меня видит.

Я перевернула страницу. Ещё один рисунок — я сижу за столом, склонившись над книгой, волосы падают на лицо. На полях — приписка: «Когда читает, становится спокойнее. Люблю смотреть на неё в такие минуты».

Дальше — список. Мой список. Книги. Чехов («Чайка» — подчёркнуто дважды), Гончаров («Обрыв» — она говорила, что это любимый роман после «Чайки»), Набоков («Дар» — упоминала в разговоре с Ирой), Ахматова (все сборники), Цветаева (особенно стихи про любовь). Я не говорила ему об этом. Я не говорила ему почти ничего. Но он знал. Он записывал. Он запоминал каждое моё случайное слово, оброненное в разговоре с Ирой, с Катей, может быть, даже с одногруппниками. Он собирал меня по кусочкам, как мозаику.

Дальше — заметки. Короткие, отрывистые, как будто он писал их на бегу, между дел. «Любит зелёный чай без сахара. Пьёт с мёдом, когда болеет». «Спит на левом боку, поджимая колени к животу — сказала Ира». «Боится грозы, но не признаётся — вздрагивает при вспышках, это я сам заметил». «Улыбается, когда думает, что никто не видит. Особенно в библиотеке, когда читает что-то интересное».

И в самом конце, на отдельной странице, крупными буквами, как будто он убеждал сам себя: