Моя навсегда

— Та книга, которую ты читаешь… Гончаров. «Обрыв». Это хороший роман. Там про любовь, которая не получается. В конце никто не остаётся счастливым.

— Я знаю, — сказал он. — Я читаю его, чтобы понять, как не надо.

Я ничего не ответила. Пошла по аллее, не оглядываясь.

Сердце колотилось где-то в горле.

Он был прав: я боялась. Не его — себя. Не чувств — их силы. Он смотрел на меня так, будто я была центром вселенной, и это было слишком. Слишком много ответственности. Слишком много ожиданий. Слишком много риска.

Я не хотела снова разбиться.

Но, кажется, уже разбивалась. По кусочкам. Медленно. Неотвратимо.

Вечером я сидела в комнате, сжимала телефон в руке и перечитывала его вчерашние сообщения. «Я скучаю. Даже когда ты рядом. Особенно когда рядом». «Ты сегодня красивая. Ты всегда красивая, но сегодня особенно». «Спокойной ночи, Олеся. Пусть тебе приснится что-то хорошее. Например, я».

Ира пришла поздно, с мокрыми волосами — попала под дождь.

— Ты ходила в парк? — спросила она, скидывая куртку.

— Да.

— И что?

— Поговорила. Поставила условия.

— Какие?

— Что он не появляется у общаги без приглашения. Что он не следит за мной. Что он ждёт моего согласия.

— И он согласился?

— Согласился.

— Олесь, — Ира села рядом на кровать, — ты ему сказала, что если он появится под окнами, ты напишешь заявление?

Я кивнула.

— Он побледнел?

— Очень.

— Бедный парень, — вздохнула Ира. — Он тебя любит, а ты ему угрожаешь полицией.

— Я ставлю границы, — отрезала я. — Это моё право.

— Твоё, — согласилась Ира. — Но иногда границы можно ставить мягче. Не заявление, а «пожалуйста, не делай так». Он бы понял.

— Он не понимает слов «нет», — сказала я. — С первого раза не понимает. Может, заявление подействует.

— Олесь, — Ира посмотрела на меня серьёзно, — ты же не напишешь заявление. Ты не такая.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты хранишь его яблоки на подоконнике. Потому что ты прочитала все его сообщения, даже те, на которые не ответила. Потому что ты пошла с ним в театр и полевые цветы не выбросила. Ты не напишешь заявление. Ты просто хочешь, чтобы он боялся. Чтобы контролировать. Потому что сама боишься失控.

Я молчала. Она была права — в сотый раз.

— Что мне делать, Ир? — спросила я тихо.

— Решить, наконец, что ты чувствуешь. И сказать ему. Честно. Без угроз. Без стен.

— А если я не знаю, что чувствую?

— Тогда скажи, что не знаешь. Но что он может быть рядом. Пока ты разбираешься.

— Это будет нечестно по отношению к нему.

— Олесь, он сам выбрал быть рядом. Он взрослый человек. Он отвечает за свои решения. Ты не должна брать на себя ответственность за его чувства.

— А за свои?

— За свои — да, — кивнула Ира. — За свои ты отвечаешь. Поэтому перестань врать себе. Ты чувствуешь к нему что-то. Сильное. Страшное. Но не отпускай это чувство. Дай ему место.

Я легла на кровать, уставилась в потолок.

— Хорошо, — сказала я. — Я попробую.

— Попробуй, — улыбнулась Ира. — А завтра напиши ему что-то тёплое. Не «отстань», не «заявление». Просто «я подумаю». Этого достаточно.

Я закрыла глаза.

В темноте я видела его лицо — бледное, когда я сказала про заявление. И его глаза — испуганные? Нет, не испуганные. Поражённые. Как будто он впервые понял, что его настойчивость может иметь настоящие, серьёзные последствия.

Мне стало стыдно.

Не за то, что я поставила границы. За то, как я это сделала.

Угрозами. Шантажом. Жестокостью.

Так не разговаривают с человеком, который, возможно, любит тебя по-настоящему.

Я взяла телефон, открыла диалог со Стасом.

Напечатала: «Извини, что пригрозила заявлением. Это было грубо. Я просто испугалась. Не заявления не будет. Но границы остаются. Ты понял?»

Ответ пришёл через минуту.

«Я понял. Спасибо, что сказала. Я буду ждать твоего приглашения. Обещаю».

«Обещаешь?»

«Обещаю. На кольце матери».

Я посмотрела на свои пальцы. Кольца не было.

Но я ему поверила.

«Спокойной ночи, Стас».

«Спокойной ночи, Олеся. Сегодня мне приснится, как ты улыбаешься. Хорошего сна».

Я улыбнулась. В темноте, где никто не видел.

Ира, кажется, услышала.

— Улыбаешься? — спросила она сонно.

— Нет, — ответила я.

— Врёшь.

— Немного.

— Это хорошо, — сказала Ира и повернулась на другой бок.

Я лежала и смотрела в потолок.

На подоконнике стоял второй букет — уже увядающий, но всё ещё пахнущий летом. Ромашки поникли, васильки потеряли цвет, колокольчики высохли. Но я не выбросила их. Не могла.

Потому что они были частичкой его. Той частичкой, которую я разрешила себе оставить.

Завтра я напишу ему «доброе утро» первой.

Впервые за всё время.

И посмотрю, что из этого выйдет.