Страница 33 из 74
Я положила телефон, отвернулась к стене — подальше от букета, который пах так, что кружилась голова.
Через минуту он написал снова.
«Ты сегодня была прекрасна. Даже когда не брала цветы. Даже когда злилась. Даже когда смотрела на сцену и думала о чём-то своём. Я любуюсь тобой. Знай это».
Я не ответила.
Но лепестки ромашек в трёхлитровой банке отражали свет уличного фонаря, и в этой комнате, среди учебников и старых обоев, пахло летом и чем-то невероятно важным.
В воскресенье утром я проснулась от того, что в дверь снова стучали. Незнакомая девушка с моего этажа — кажется, её звали Лена — заглянула с большим букетом полевых цветов. Почти таким же, как вчера.
— Тебе передали, — сказала она, протягивая цветы. — Сказали, что это «вторая партия». И что первый букет завял, а второй будет свежим.
Я взяла букет, не веря своим глазам.
— Кто передал?
— Твой парень, — улыбнулась Лена. — Он внизу стоит. Сказал, что ждёт, пока ты проснёшься.
Я подбежала к окну.
Он стоял внизу, у входа в общагу. В тёмно-синем пальто, с пустыми руками — второй букет уже передал. Смотрел наверх, на моё окно.
Я открыла форточку.
— Ты ненормальный! — крикнула я.
— Я знаю! — крикнул он в ответ. — Но цветы красивые!
— Мы не вчера виделись⁈
— Виделись! Но я подумал, что одного букета мало!
— Ты идиот!
— Я знаю! Приятного дня, Олеся!
Он помахал рукой, сел в машину (сегодня был на джипе) и уехал.
А я стояла у окна с букетом в руках и чувствовала, как всё внутри заливает какое-то нелепое, детское, запретное счастье.
— Он приезжал? — спросила Ира сонным голосом.
— Приезжал.
— С цветами?
— С цветами.
— Ты назвала его идиотом?
— Трижды.
— Значит, всё идёт по плану, — пробормотала Ира и снова уткнулась в подушку.
Второй букет я поставила в графин, который нашла на общей кухне. Графин был хрустальным, с позолотой — кто-то из старших курсов оставил после дня рождения. Ромашки в нём смотрелись почти по-королевски.
Весь день ко мне в комнату заходили соседки — посмотреть на цветы, спросить про «того парня», выяснить, когда же свадьба.
— Мы не встречаемся, — повторяла я в сотый раз. — Мы просто знакомые. Он просто любезный.
— Любезные не привозят цветы два дня подряд, — возражали мне. — Любезные дарят один букет на Новый год. А твой — влюблён.
Я отмахивалась, но внутри всё цвело, как эти ромашки.
Вечером я не выдержала и написала Стасу:
«Зачем второй букет? Первый ещё не завял».
«Чтобы ты помнила, что я думаю о тебе каждую минуту. Даже когда сплю».
«Ты не спишь?»
«Сплю. Но даже во сне ты мне снишься. В ромашках».
Я улыбнулась.
«Ты невозможен».
«Я знаю. И это не лечится».
Я не ответила. Пошла налила в графин свежей воды. Ромашки стояли ровно, смотрели на меня жёлтыми глазами.
В понедельник утром, когда я шла на пары, меня остановила тётя Зина.
— Олеся, а хороший у тебя парень, — сказала она, откладывая вязание. — Заботливый. Цветы, вон, привозит. Ты его не гони, не гони. Такие редко попадаются.
— Тёть Зин, он не парень, — вздохнула я. — Просто знакомый.
— С такими знакомыми живут долго и счастливо, — кивнула она и вернулась к салфетке.
Я вышла на улицу. Дышать было легко, несмотря на утро и серое небо. Вчерашние букеты — два огромных, пышных — стояли в комнате и напоминали о нём. Об этом странном, настойчивом, невыносимом человеке, который дарил мне полевые цветы и уходил, не дождавшись «спасибо».
Я достала телефон.
«Спасибо за цветы, — написала я. — Оба букета. Ты мог не приезжать второй раз».
«Мог, — ответил он через минуту. — Но не хотел, чтобы ты думала, что это был разовый жест».
«Это был разовый жест. Дважды разовый».
«Умные слова. Филолог — она и есть филолог».
«А кто ты?»
«Твой поклонник. Терпеливый. Настойчивый. С ромашками».
Я убрала телефон и улыбнулась.
В аудитории я села на своё место, достала конспекты. Ира плюхнулась рядом.
— Ну что, «знакомый» сегодня будет?
— Не знаю, — ответила я. — Не спрашивала.
— А ты спроси.
— Зачем?
— Затем, что тебе хочется его увидеть. Признай уже.
— Ничего мне не хочется.
— Врёшь, — улыбнулась Ира.
Я не ответила.
Но когда в конце пары в дверь аудитории тихо постучали и на пороге показалась высокая фигура в тёмно-синем пальто, моё сердце сделало кульбит, который я не смогла скрыть.
Стас зашёл, кивнул преподавателю — Вероника Андреевна удивлённо подняла бровь, но ничего не сказала, — и положил на свободный стул рядом со мной небольшой свёрток.
— Это тебе, — сказал он тихо. — Не цветы. Открыть сможешь после пары.
И вышел.
Я смотрела на свёрток. В нём что-то шуршало.
Вероника Андреевна продолжала лекцию, будто ничего не случилось. Студенты перешёптывались. Кто-то хихикал. Я чувствовала на себе десятки взглядов.
— Открой, — прошептала Ира.
— После пары, — прошептала я в ответ.
Я промучилась всю оставшуюся лекцию. Пальцы чесались разорвать бумагу, но я держалась.
После звонка я развернула свёрток.
Внутри лежала книга. Старое издание Чехова — «Чайка» и другие пьесы. С потрёпанным переплётом, с пожелтевшими страницами, с запахом старой бумаги и времени.
На титульном листе было написано от руки: «Олесе. Чтобы помнила, что искусство и любовь — вечны. Даже когда кажется, что нет. Твой Стас».
Я прижала книгу к груди.
— Что там? — спросила Ира, заглядывая через плечо.
— Книга, — сказала я. — Чехов.
— Олесь, это очень старый.
— Я знаю.
— Он антикварный?
— Наверное.
— Олесь… — Ира посмотрела на меня с выражением, которое я не могла прочитать. — Он тебя любит.
Я не ответила.
Я просто сидела и сжимала книгу в руках, чувствуя, как по щекам текут слёзы.
Не от грусти. От чего-то огромного, что не помещалось в груди.
От счастья, которого я так боялась.