Моя навсегда

Мы пошли к выходу со двора. Букет остался стоять на подоконнике, яркое пятно в серой общажной реальности. Я чувствовала его спиной. Чувствовала запах ромашек, который доносился даже с расстояния. Чувствовала, что совершаю ошибку, не взяв их. И другую ошибку — что вообще иду с ним в театр.

— Ты молчишь, — заметил он, когда мы вышли на улицу.

— Думаю, — ответила я.

— О чём?

— О том, зачем ты это делаешь.

— Что именно?

— Всё. Букеты, театр, яблоки, записки. Зачем тебе девушка, которая отбивается как партизанка?

— Затем, что партизанки самые стойкие, — сказал он. — И если такая сдаётся — это навсегда.

— Я не сдаюсь.

— Пока нет, — согласился он. — Но ты идёшь со мной в театр. Это уже маленькая капитуляция.

— Это культурный поход, — отрезала я. — Ничего личного.

— Конечно, — усмехнулся он. — Ничего личного.

Мы сели в такси — он вызвал через приложение, пока я возилась с курткой. Дорога до театра заняла полчаса, и мы почти всю дорогу молчали. Я смотрела в окно на вечернюю Москву, на огни витрин, на людей, которые шли по своим делам. Он смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд боковым зрением, но не поворачивалась.

— Ты красивая, — сказал он в какой-то момент.

— Ты говорил, — ответила я, не глядя.

— И скажу ещё.

— Зачем?

— Затем, что это правда.

Я промолчала.

Спектакль был хорошим. «Чайка» в постановке молодого режиссёра, которую хвалили в соцсетях. Мы сидели на пятом ряду, почти в центре, и я чувствовала его близость — тепло его плеча, запах парфюма, то самое цитрусово-древесное амбре, от которого у меня кружилась голова. Я смотрела на сцену, на Треплева, на Заречную, на их боль и любовь, а думала о том, что он сидит рядом. Что он дышит. Что он здесь — ради меня.

В антракте он спросил, не хочу ли я шампанского. Я отказалась. Он принёс мне апельсиновый сок и себе минеральную воду.

— Ты не пьёшь? — спросила я.

— За рулём.

— Но ты приехал на такси.

— Я всегда за рулём, — улыбнулся он. — Даже когда не за рулём.

Это была какая-то его внутренняя шутка, которую я не поняла, но спросить постеснялась.

После спектакля мы вышли из театра. На улице моросил дождь — мелкий, противный, октябрьский. Я хотела достать зонт, но он опередил — раскрыл свой, большой, чёрный, и накрыл нас обоих.

— Тебе не обязательно, — сказала я.

— Обязательно, — ответил он. — Ты простудишься. А я не хочу, чтобы ты болела.

— Тебе-то что?

— Беспокоиться о тебе — моё любимое занятие в последнее время.

Я не нашлась, что ответить, и мы пошли под одним зонтом к парковке, где его ждало такси.

Дорога обратно прошла быстрее. Мы почти не разговаривали — я устала от спектакля, от переживаний, от его близости. Он, кажется, понимал и не навязывался.

Когда такси остановилось у ворот общаги, он вышел первым, протянул мне руку. Я проигнорировала, вылезла сама.

— Спасибо за вечер, — сказала я, глядя куда-то в сторону.

— Спасибо, что согласилась, — ответил он.

— Я не обещаю, что это повторится.

— Я и не прошу обещаний. Просто… было приятно. Ты улыбалась во втором действии. Когда Нина говорила про чайку.

Я улыбалась? Я не заметила.

— Мне пора, — сказала я и повернулась к входу.

— Олеся, — окликнул он.

Я обернулась.

— Букет всё ещё на подоконнике. Если хочешь — забери. Если нет — я пойму.

Я кивнула и пошла к двери.

Букет стоял на том же месте. Ромашки чуть поникли, васильки выглядели такими же яркими. Я остановилась перед ним, посмотрела.

Тётя Зина выглянула из-за стойки.

— Олеся, это тебе парень принёс? Хороший букет. Полевые, значит, любит. Не гламурный какой.

— Не знаю, — сказала я. — Наверное.

— Ты забери, забери, — посоветовала тётя Зина. — В комнате красота будет. А то тут завянут, и жалко.

Я взяла букет. Он был тяжёлым — огромная охапка цветов, которые пахли летом, хотя за окном была глубокая осень.

В комнату я вошла с этим букетом, как победительница или побеждённая — ещё не поняла.

Ира сидела на кровати с ноутбуком на коленях. Увидев меня и букет, она выронила телефон.

— Олесь! Ты взяла цветы!

— Он поставил их на подоконник, — сказала я, не зная, как объяснить эту историю. — Я не хотела брать, но тётя Зина сказала, что завянут.

— Тётя Зина — мудрая женщина, — кивнула Ира. — Давай сюда, поставим в воду.

Мы нашли трёхлитровую банку (Ира мыла её дважды, потому что она пахла солёными огурцами), налили воды и водрузили туда букет. Ромашки, васильки, колокольчики смотрелись в этой банке трогательно и немного нелепо, как выпускники на последнем звонке.

— Красиво, — сказала Ира, отходя на шаг. — Очень красиво.

— Ага, — ответила я.

И тут в дверь постучали. Соседка, Катя с третьего этажа, заглянула с круглыми глазами.

— Олесь, это тебе тот парень цветы принёс⁈ Высокий, темноволосый?

— Да, а что? — насторожилась я.

— Вся общага обсуждает! Он же с ними у входа полчаса стоял! Видели все! Тётя Зина уже всем рассказала, какой у тебя кавалер!

Я закрыла лицо руками.

— Это не кавалер, — простонала я. — Это просто знакомый.

— С такими букетами знакомые не приходят, — авторитетно заявила Катя и ушла, не дожидаясь ответа.

Ира смотрела на меня с выражением, которое я ненавидела — жалость пополам с насмешкой.

— Ну что, «просто знакомый»?

— Ир, пожалуйста, только не ты.

— Я молчу, — подняла она руки. — Я просто смотрю и радуюсь за тебя.

Вечером я сидела на кровати, смотрела на букет и слушала, как за стенкой обсуждают «того парня». Кто-то сказал, что он на джипе, кто-то — что он бизнесмен, кто-то — что он похож на актёра. Девочки с первого этажа уже придумали ему имя — «Тайный поклонник», и гадали, когда же он сделает предложение.

— Они с ума сошли, — сказала я Ире. — Мы просто сходили в театр.

— Для них это событие, — пожала плечами Ира. — В общаге редко случается что-то романтичное. А тут — парень, цветы, театр. Это хлеб для сплетен.

— Я ненавижу сплетни.

— Ты ненавидишь, когда говорят о тебе? Или когда говорят правду?

Я не ответила.

В одиннадцать вечера пришло сообщение от Стаса.

«Цветы взяла?»

«Взяла, — ответила я. — Стоят в трёхлитровой банке. Как огурцы».

«Огурцы тоже красивые. Но цветы лучше».

«Ты идиот».

«Я знаю. Спокойной ночи, Олеся».

«Спокойной ночи, Стас».