Моя навсегда

Глава 8

Суббота наступила быстрее, чем я ожидала. Вся неделя после театрального билета прошла как в тумане — лекции, семинары, бесконечные конспекты и разговоры с Ирой о том, что надеть, как себя вести и не сошла ли я с ума, согласившись на «культурное мероприятие» с человеком, которого ещё месяц назад посылала матом на переходе. Я отмахивалась, говорила, что это просто театр, что мы не подростки, что Чехова смотрят даже те, кто друг друга не выносит. Но внутри всё трепетало, как птица в клетке.

В пятницу вечером я перемерила три платья, два свитера и четыре пары обуви. Ира сидела на моей кровати, комментировала каждый выход с убийственной прямотой: «В этом ты похожа на учительницу», «В этом — на студентку первого курса», «В этом — на девушку, которая идёт на свидание, но боится в этом признаться». Последнее было правдой, и я разозлилась, сняла платье и надела джинсы.

— Джинсы? — Ира приподняла бровь. — В театр?

— А что? Чехова в джинсах смотреть можно. Я не на бал иду.

— Ты идёшь на свидание, — поправила она. — Хочешь ты этого признавать или нет.

— Мы идём на спектакль, — отрезала я. — Два человека смотрят пьесу. Всё.

— Два человека, один из которых положил тебе на парту три яблока и билет в театр, а второй хранит эти яблоки на подоконнике как коллекцию, — парировала Ира. — Олесь, не будь дурой. Ты нравишься ему, он нравится тебе. Просто признай это, и жить станет легче.

— Я не признаю то, чего нет.

— Врёшь, — усмехнулась Ира и ушла на кухню варить кофе.

Я осталась одна перед зеркалом. Джинсы, чёрный свитер, волосы распущены, минимум макияжа. Я смотрела на своё отражение и не узнавала себя. Не потому что я изменилась внешне — нет. Потому что в моих глазах появилось что-то новое. Какое-то ожидание. Какая-то надежда, которую я тщательно прятала последние два года, но которая сейчас, в полумраке комнаты общаги, пробивалась наружу, как росток сквозь асфальт.

— Будь что будет, — сказала я своему отражению. — Это просто театр.

Ира вернулась с двумя кружками кофе, одну протянула мне.

— Ты волнуешься, — сказала она.

— Нет.

— Врёшь. У тебя кружка дрожит.

Я посмотрела на свои руки — кружка и правда слегка вибрировала в пальцах. Я поставила её на стол.

— Ладно, волнуюсь. Но это нормально. Я давно не была в театре.

— Ты давно не была на свидании, — поправила Ира. — И это тоже нормально. Просто будь собой. Он уже видел тебя разной — злой, упрямой, уставшей. Увидит и такой.

— Какой — «такой»?

— Живой. Настоящей. Без защиты.

Я ничего не ответила. Допила кофе, посмотрела на часы. До выхода оставался час. Я решила, что лучше уйду пораньше, чем буду сидеть в комнате и накручивать себя. Надела куртку, сунула в карман телефон, кошелёк и тот самый театральный билет, который всё ещё пах типографской краской.

— Удачи, — сказала Ира. — И, Олесь?

— М?

— Если он тебя поцелует — не вырывайся.

— Иди ты, — буркнула я и вышла.

В коридоре общаги было тихо — субботний вечер, большинство разбежались по свиданиям, вечеринкам, кто куда. Я спустилась на первый этаж, кивнула вахтёрше тёте Зине, которая вязала крючком салфетку и смотрела сериал, и толкнула тяжёлую деревянную дверь на улицу.

И замерла.

Он стоял у входа. Прямо перед крыльцом, на дорожке, ведущей к воротам. В тёмно-синем пальто, расстёгнутом, несмотря на холод, под которым виднелся серый свитер. Волосы чуть влажные — то ли от дождя, который прошёл днём, то ли от геля. И в руках — огромный букет. Не магазинные розы в целлофане, не гладиолусы из ларька. Полевые цветы. Ромашки, васильки, колокольчики, какие-то жёлтые головки, похожие на маленькие солнца. Букет был огромным — казалось, он собирал его не в цветочном магазине, а в чистом поле. Таким букетом можно было закрыть полчеловека.

Я остановилась на верхней ступеньке. Сердце ухнуло вниз, потом подскочило к горлу.

— Привет, — сказал он. Голос спокойный, чуть хриплый от холода.

— Привет, — ответила я. И добавила, не дав себе времени подумать: — Это что?

— Букет, — сказал он, как будто это было очевидно. — Для тебя.

— Я вижу. Но зачем?

— Затем, что в театр без цветов не ходят.

— Ходят, — возразила я. — Мужчины не дарят цветы женщинам, с которыми они не встречаются.

— А мы встречаемся? — спросил он, и в его глазах мелькнул озорной огонёк.

— Нет, — ответила я слишком быстро.

— Вот именно. Поэтому я и дарю цветы. Чтобы когда-нибудь мы начали встречаться.

Я молчала. Смотрела на букет. Ромашки пахли полем и детством. Васильки синели ярко, почти вызывающе. Колокольчики склоняли головки, как будто стеснялись. Букет был прекрасным. Непомерно, неправильно прекрасным для такого, как мы.

— Я не возьму их, — сказала я.

— Почему?

— Потому что это… слишком. Мы идём в театр, а не на свадьбу.

— А в театр без цветов — как без рук, — улыбнулся он. — Олесь, это просто цветы. Они завянут через три дня, и ты их выбросишь. Никто не потребует от тебя взаимности в обмен на ромашки.

— Ты всегда так делаешь? — спросила я. — Давишь цветами?

— Я не давлю. Я дарю. Есть разница.

— Разница в том, как это воспринимает получатель, — сказала я. — А я воспринимаю это как давление.

Стас посмотрел на меня долгим взглядом. В его серых глазах не было обиды или злости. Было что-то другое — понимание? Печаль? Может быть, просто усталость от моей вечной защиты.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Я понял.

Он повернулся, зашёл на крыльцо — я отступила на шаг, пропуская его, — и поставил букет на подоконник, рядом с дверью. Огромный, пышный, он смотрелся чуждо на этом обшарпанном подоконнике, среди окурков и забытых перчаток.

— Я оставлю их здесь, — сказал он. — Если захочешь — возьмёшь. Если нет — пусть стоят. Может, тётя Зина порадуется.

Я посмотрела на букет, потом на него.

— Ты идиот, — сказала я.

— Ты уже говорила.

— Ты невыносимый идиот.

— И это не новость.

— Но цветы красивые, — добавила я, чувствуя, как сдаю позиции.

— Я знаю, — улыбнулся он. — Поэтому и выбрал их. А не розы. Розы — это пошло. А полевые цветы — это… ты.

— Почему я?

— Потому что ты настоящая. Не вычурная. Без упаковки. Просто — цветёшь, даже когда тебя топчут.

Я не нашлась, что ответить.