Страница 28 из 74
— Эпизод бегства — ключевой для понимания авторского отношения к герою, — начала я, стараясь говорить ровно и уверенно, хотя чувствовала на себе его взгляд. — Игорь не просто спасается. Он возвращается к долгу, к земле Русской. Автор показывает, что даже ошибающийся князь может быть прощён, если он раскаивается и возвращается на путь истинный.
— Хорошо, — кивнула Семёнова. — А как вы интерпретируете плач Ярославны в этом контексте?
— Плач Ярославны — это не только женская скорбь, но и заклинание, магический акт, который помогает Игорю вернуться. Ярославна обращается к силам природы — ветру, Днепру, солнцу — и её слова обладают реальной силой. Автор показывает, что любовь и вера могут творить чудеса.
Я говорила и чувствовала, как его взгляд проникает сквозь кожу, сквозь мышцы, сквозь кости — прямо в сердце. Я не видела его, но знала: он не отводит глаз. Он слушает мой голос. Он ловит каждое моё слово.
Семёнова задала ещё несколько вопросов — другим студентам, не мне. Я делала вид, что записываю, но на самом деле просто водила ручкой по бумаге, выводя бессмысленные завитушки. Мне нужно было собраться, выбросить его из головы, но он был везде — в воздухе, в свете, в звуках. Я слышала его дыхание за спиной, хотя он сидел в последнем ряду, и это было физически невозможно.
— А теперь, — сказала Семёнова, когда лекция подходила к концу, — я хочу задать вопрос всей группе. Как вы думаете, актуально ли «Слово о полку Игореве» сегодня?
Аудитория зашумела. Все хотели ответить. Поднялось несколько рук, но Семёнова посмотрела прямо на меня.
— Стрюкова? Ваше мнение?
Я встала. Помедлила секунду, собираясь с мыслями.
— «Слово» актуально всегда, — сказала я. — Потому что оно о вечном: о гордыне, которая ведёт к поражению, о любви, которая спасает, о единстве, без которого гибнет даже самый сильный. Мы можем читать его как исторический документ, но на самом деле это текст о современных нам проблемах. О том, что нельзя ставить личные амбиции выше общего блага. О том, что сила — в единстве. О том, что любовь — это не слабость, а великая сила.
Я замолчала. Семёнова смотрела на меня поверх очков с выражением, которое я не могла прочитать — то ли одобрение, то ли удивление.
— Садитесь, Стрюкова, — сказала она наконец. — Неплохо. Неплохо.
Я села, чувствуя, как горят щёки. Ира сжала мою руку под партой.
— Ты гений, — прошептала она.
— Я просто ответила на вопрос, — прошептала я в ответ.
— Ты сказала про любовь, которая спасает. Ты про него?
— Я про Ярославну, идиотка.
— Врёшь, — усмехнулась Ира.
Лекция закончилась через десять минут. Семёнова поблагодарила всех за внимание, напомнила о коллоквиуме на следующей неделе и начала собирать бумаги. Аудитория ожила, зашумела, студенты потянулись к выходу.
Я не двигалась. Я сидела, смотрела на свои записи — размашистые, нервные, с пропусками — и ждала. Не знаю чего. Может быть, того, что он подойдёт. Может быть, того, что он уйдёт.
Он не подошёл.
Он прошёл мимо — я краем глаза заметила его фигуру, высокую, чуть сутулую, — и положил на край моей парты что-то красное.
Яблоко.
Обычное красное яблоко, без упаковки, без записки. Просто яблоко.
И вышел из аудитории, не оглядываясь.
Я смотрела на яблоко, как на заклинание. Оно лежало на моей тетради, отражая свет ламп — яркое, свежее, с маленьким листочком на хвостике.
— Он положил яблоко? — спросила Ира, наклоняясь. — Серьёзно? Яблоко?
— Да, — сказала я, не сводя глаз с фрукта.
— Это что, знак?
— Не знаю.
— Может, он думает, что ты учительница? Или змей-искуситель?
— Ира, заткнись, пожалуйста.
Я взяла яблоко в руки. Оно было холодным — он держал его на улице, или оно лежало в рюкзаке, или… не важно. Важно было то, что он положил его молча. Не сказал ни слова. Не улыбнулся. Не подмигнул. Просто подошёл, положил и ушёл.
Что это значило?
Я терялась в догадках.
— Олесь, ты чего? — Ира смотрела на меня с беспокойством. — Ты белая как мел.
— Я в бешенстве, — сказала я.
— Из-за яблока?
— Из-за того, что он… — я запнулась, подбирая слова, — что он молчит! Он пришёл, сел, смотрел на меня всю лекцию, потом положил это чёртово яблоко и ушёл! Ни слова! Ни «привет», ни «как дела», ни «ты хорошо отвечала». Просто яблоко!
— Это же мило, — осторожно заметила Ира. — Он не хотел мешать. Не хотел, чтобы ты отвлекалась. Положил подарок и ушёл.
— Это яблоко — не подарок! Это… это жест! А я не люблю жесты, которые нельзя расшифровать!
— А можно расшифровать, — сказала Ира. — Яблоко — символ плодородия, любви, соблазна. Адам и Ева, помнишь?
— Ира, мы не в библейских текстах.
— А в чём?
— В непонятно чём! — Я сжала яблоко в руке так сильно, что оно едва не треснуло. — Я не знаю, что с этим делать. Съесть? Выбросить? Вернуть?
— Съесть, — посоветовала Ира. — И успокоиться.
— Я не хочу успокаиваться. Я хочу кричать!
— Тогда покричи. Но не здесь. Пойдём в парк.
Мы вышли из аудитории. Яблоко я положила в рюкзак — отдельно от конспектов, чтобы не помялось. Я не понимала, почему я так злюсь. Он не сделал ничего плохого. Он не преследовал меня, не писал навязчивых сообщений, не подкарауливал в коридорах. Он просто пришёл на лекцию — так, как обещал, — и положил яблоко.
Но это молчание… это спокойное, загадочное молчание, когда он смотрел только на меня, а потом ушёл, не проронив ни слова… оно выбило меня из колеи.
Потому что я привыкла, что он говорит. Что он пишет. Что он объясняет. А тут — пустота. Только яблоко.
И я не знала, что за этим стоит.
В парке мы сели на скамейку у фонтана. Фонтан не работал — октябрь, холодно, — но скамейка была сухой, и можно было посидеть, глядя на пожухлые листья и редких прохожих.
— Рассказывай, — потребовала Ира, доставая из кармана две шоколадки — с орехами и без. — Что у тебя в голове?
— Каша, — честно ответила я. — Я не понимаю, чего он хочет. Он мог бы подойти после лекции. Сказать что-то. А он просто положил яблоко и ушёл. Как будто я — животное в зоопарке, которого можно покормить и пойти дальше.
— Ты преувеличиваешь, — Ира развернула шоколадку. — Он не хотел тебя смущать. Он знает, что ты не любишь публичности.
— Откуда он знает?
— Он наблюдательный. Ты сама говорила, что он запомнил номер твоего автобуса, расписание, сломанный зонт. Конечно, он заметил, что ты не любишь, когда на тебя смотрят.
— Тогда зачем он пришёл на лекцию?