Страница 20 из 74
Глава 5
После того дня, когда Стас ехал за мной до самой остановки, а потом написал про солнце и передышку, прошло ещё двое суток. Двое суток относительного затишья. Ни записок, ни сообщений, ни внезапных появлений в коридорах. Он обещал дать мне передышку — и дал. Я должна была радоваться. Я должна была выдохнуть с облегчением и наконец сосредоточиться на учёбе, курсовой, сессии, которая приближалась с каждым днём, как товарный поезд на полной скорости.
Я не радовалась. Я злилась. На себя, на него, на Иру, на дождь, который снова пошёл в среду утром, нарушив его прогноз про солнце. Хотя, может быть, он смотрел прогноз на вторник, а на среду не смотрел. Или смотрел, но не написал, потому что дал передышку. Я не знала, и это незнание бесило меня больше всего.
— Ты сегодня какая-то дерганая, — заметила Ира на первой перемене. Мы сидели на подоконнике в конце коридора, пили кофе из пластиковых стаканчиков и смотрели, как первокурсники бегают по этажу в поисках своей аудитории. — У тебя иголки в заднице?
— С чего ты взяла? — огрызнулась я.
— С того, что ты уже третий раз переспрашиваешь, во сколько у нас завтра семинар, хотя расписание висит у тебя над головой.
Я подняла глаза. Расписание действительно висело прямо надо мной, на пробковой доске. Я не заметила. Или заметила, но не осознала.
— У меня голова болит, — соврала я.
— Врёшь, — отрезала Ира. — У тебя голова не болит. У тебя что-то с сердцем.
— С сердцем? — Я фыркнула. — Ты теперь ещё и кардиолог?
— Я твоя подруга, — поправила Ира. — И я вижу, что ты сама не своя. Это из-за него, да? Потому что он исчез?
— Он не исчез. Он сказал, что даст передышку.
— И ты скучаешь.
— Я не скучаю! — воскликнула я громче, чем планировала. Несколько первокурсников обернулись, и мне пришлось понизить голос до угрожающего шёпота: — Я не скучаю, Ира. Я просто… непривычно. Когда человек две недели преследует тебя, а потом резко останавливается, это вызывает вопросы.
— Какие вопросы?
— Например, не задумал ли он чего-то нового.
— А может, он правда решил дать тебе пространство? — предположила Ира. — Ты же сама на него кричала, рвала записки, не садилась в машину. Может, он понял, что перегибает, и теперь ждёт твоего шага.
— Я не буду делать шаг, — отрезала я. — Я вообще не собираюсь ничего делать. Моя позиция неизменна: я не заинтересована.
Ира посмотрела на меня долгим, тяжёлым взглядом. Взглядом, который я ненавидела, потому что он всегда предшествовал правде.
— Олесь, — сказала она медленно, — ты врёшь себе уже две недели. Может, хватит?
— Я не вру.
— Врёшь. Если бы ты не была заинтересована, ты бы не проверяла телефон каждые пять минут. Если бы ты не была заинтересована, ты бы не вспоминала цвет его глаз. Если бы ты не была заинтересована, ты бы не злилась на меня, когда я называю это романтикой.
— Это не романтика! — выпалила я. — Это навязчивость, преследование, нарушение личных границ! Он узнал мой номер без моего разрешения, он караулит меня у универа, он находит моих одногруппников, чтобы передавать записки. Это не романтика, это психопатия!
— А ты когда-нибудь думала, что он просто влюблён? — спросила Ира тихо. — Что он не умеет иначе? Что он боится тебя потерять, даже не успев найти?
— Это не оправдание, — сказала я, но голос мой дрогнул.
Потому что в глубине души я понимала: она права. Я злилась не потому, что он навязывался. Я злилась потому, что его навязчивость начинала мне нравиться. Потому что я ловила себя на том, что жду сообщений. Потому что, когда в среду утром не пришло ни одного уведомления с незнакомого номера, я почувствовала пустоту.
Я не хотела это признавать. Даже себе. Особенно себе.
— Ладно, — сказала Ира, вставая с подоконника. — Пойдём на пару. Заодно отвлечёшься.
— От чего?
— От мыслей о нём.
— У меня нет мыслей о нём! — крикнула я в спину уходящей Ире.
Она не обернулась. Только махнула рукой, как будто говорила: «Конечно, нет, дорогая, как скажешь».
Вторая пара — древнерусская литература — была особенно мучительной. Профессор Семёнова устроила блиц-опрос по «Слову о полку Игореве», и я отвечала на вопросы механически, не вникая в смысл, потому что в голове всё ещё крутился разговор с Ирой. «Ты врёшь себе». «Если бы ты не была заинтересована». «Может, он правда влюблён».
— Стрюкова, вы с нами? — спросила Семёнова, заметив, что я уставилась в одну точку.
— Да, извините, — встрепенулась я. — Повторите вопрос.
— Я спросила, какова, по вашему мнению, роль плача Ярославны в структуре поэмы?
Я ответила. Правильно, чётко, с цитатами. Семёнова кивнула и поставила пятёрку в журнал. Моя репутация отличницы работала на меня даже тогда, когда я отсутствовала телом и душой.
Ира сидела рядом и что-то быстро печатала в телефоне. Я краем глаза заметила, что она улыбается, и спросила шёпотом:
— Кому пишешь?
— Никому, — слишком быстро ответила она и спрятала телефон в карман.
Я не придала этому значения. Тогда.
После пар мы пошли в столовую. Я взяла суп и компот, Ира — пирожок с картошкой и стакан кефира. Сели за столик у окна, откуда было видно университетский двор. Двор был пуст. Никакого чёрного джипа. Никакой высокой фигуры под тополем.
— Ир, — позвала я, ковыряя суп ложкой.
— М?
— Ты правда думаешь, что я вру себе?
Ира отложила пирожок и посмотрела на меня внимательно. Очень внимательно. Так смотрят на человека, которого собираются спасать, даже если он не просит.
— Олесь, — сказала она тихо, — я знаю тебя пять лет. С первого курса. Я видела, какой ты была до того придурка, который тебя бросил. Весёлой, открытой, влюбчивой. А после — ты закрылась. Как раковина. Ты перестала ходить на свидания, перестала флиртовать, перестала даже смотреть на парней. Ты построила стену. И я понимаю почему. Тебе было больно. Но, Олесь, стены — они не только защищают. Они и изолируют. Ты не просто не пускаешь никого внутрь. Ты сама отрезала себя от жизни.
— Я не отрезала, — возразила я. — У меня есть ты. Есть учёба. Есть книги.
— Книги не согреют ночью, — сказала Ира. — И я тоже. Я твоя подруга, но я не могу дать тебе то, что может дать мужчина, который тебя по-настоящему хочет.
— Я не хочу, чтобы меня кто-то хотел!
— Хочешь, — твёрдо сказала Ира. — Ты просто боишься. И это нормально. Но, Олесь, если ты будешь бояться всю жизнь — ты проживёшь её вполсилы. А ты заслуживаешь большего.