Страница 15 из 74
Я сидела одна за длинным столом у окна, передо мной лежали тетради, ручки, телефон — экраном вниз, чтобы не отвлекаться. В аудитории пахло мелом, старой древесиной и почему-то яблоками — кто-то, наверное, принёс перекусить.
Я писала что-то в тетради, выводила буквы глаголицы — круглые, замысловатые, похожие на узоры — и полностью растворилась в этом занятии. В такие моменты мир переставал существовать. Не было Стаса, не было сплетен Кристины, не было Ириных намёков. Были только древние знаки, которые когда-то, тысячу лет назад, вырезали на бересте наши предки.
Я так углубилась в написание, что не заметила, как в аудиторию кто-то вошёл.
— Олесь, — раздался голос.
Я подняла голову.
Рядом со мной стояла Катя Ковальчук — та самая одногруппница, которая на прошлой неделе звала меня в столовую. Она держала в руке сложенный листок бумаги и смотрела на меня с выражением, в котором смешивались любопытство и лёгкое смущение.
— Что? — спросила я, откладывая ручку.
— Тут тебе передали, — Катя протянула листок. — Какой-то парень. Темноволосый, высокий. Сказал, что это для Олеси с филфака. Ты же Олеся Стрюкова?
Сердце пропустило удар. Я знала, кто этот парень. Я знала, что в листке. И я уже знала, что мне с этим делать.
— Дай сюда, — сказала я, протягивая руку.
Катя отдала записку. Я сжала её в пальцах, чувствуя плотность бумаги, тепло, переданное от чужих рук. Он написал её. Он нашёл Катю. Он попросил передать. Целая цепочка людей, которые даже не подозревали, что стали частью его маленького спектакля.
— Он сказал, чтобы ты прочитала, — добавила Катя. — И что он ждёт ответа.
— Спасибо, — сказала я. — Теперь иди.
— Но он сказал…
— Катя, иди, пожалуйста, — повторила я твёрже.
Катя пожала плечами и отошла к своему месту. Но я видела, как она косится на меня, как на неё косятся другие одногруппники, которые уже вернулись в аудиторию и затаили дыхание.
Записка лежала передо мной на столе. Белый листок, сложенный пополам, без подписи, без украшений. Я могла бы развернуть её. Прочитать. Узнать, что он написал на этот раз.
Я не стала.
Я взяла записку двумя руками, посмотрела на неё секунду — и разорвала пополам. Потом ещё раз пополам. Потом ещё. Маленькие клочки белой бумаги упали на стол, как снежинки.
— Олеся! — ахнула Катя. — Ты что делаешь⁈
— Не читаю, — спокойно ответила я, сгребая клочки в ладонь и отправляя их в урну под столом. — Это не моё.
— Как это не твоё? Он сказал — для тебя!
— Он ошибся. Я не принимаю записок от незнакомцев.
Катя смотрела на меня так, будто я только что публично сожгла флаг.
— Ты дура? — вырвалось у неё. Громко, на всю аудиторию. Несколько человек обернулись.
Я подняла бровь.
— Что, прости?
— Он красавчик! — Катя почти кричала. — Ты видела его? Высокий, темноволосый, глаза серые, одет дорого. Он на тебя смотрит так, будто ты — центр вселенной. А ты рвёшь его записки, не читая!
— Красавчик, — повторила я за ней. — Это твой аргумент?
— А какого тебе ещё? — Катя развела руками. — Многие за такое ухаживание полжизни отдадут, а ты…
— Я не многие, — перебила я. — Я — это я. И я не собираюсь растекаться лужицей только потому, что какой-то парень хорошо выглядит и умеет писать записки.
— Ты ненормальная, — вынесла вердикт Катя и отвернулась к своему соседу, что-то зашептав.
Я осталась сидеть с прямой спиной, чувствуя на себе ещё десяток взглядов. Кто-то смотрел с осуждением, кто-то — с уважением, кто-то — с недоумением. Но я держала лицо. Я не могла позволить себе сломаться.
Вошла Ира с двумя булочками в руках и сразу почувствовала напряжение.
— Что случилось? — спросила она, садясь рядом.
— Катя передала записку от Стаса, — тихо сказала я. — Я её порвала, не читая.
Ира присвистнула.
— Жестоко.
— Надо было сжечь, — пожала я плечами. — Но спичек не было.
Ира положила булочку передо мной и задумчиво прожевала свою.
— Ты хотя бы знаешь, что там было?
— Нет. И не хочу знать.
— А вдруг он писал что-то важное? — не унималась Ира. — Извинения, например. Или объяснение.
— Он не извиняется, — сказала я. — Я чувствую. Он из тех, кто не считает себя виноватым.
— Откуда ты знаешь?
— А ты посмотри на него. Он же весь — уверенность. Такие не извиняются. Они наступают. И продавливают.
— Олесь, — Ира понизила голос, — ты говоришь о нём как о враге. А он просто… ухаживает.
— Его ухаживание похоже на осаду, — возразила я. — Он подъезжает, караулит, вычисляет. Это не романтика. Это тактика.
— А ты отбиваешься как партизан, — усмехнулась Ира. — Рвёшь записки, бегаешь чёрными ходами, возвращаешь деньги через администратора. Может, хватит воевать?
— Не могу, — сказала я честно. — Если я перестану воевать, я проиграю.
— А что будет, если ты проиграешь?
Я посмотрела на неё. В её глазах был не просто вопрос — в них была надежда. Надежда на то, что я наконец позволю себе быть счастливой.
— Если я проиграю, я влюблюсь, — сказала я. — А я не хочу влюбляться. Это больно.
Ира не ответила. Только погладила меня по руке.
— Иногда боль стоит того, — сказала она тихо.
— Это ты сейчас как Вероника Андреевна на лекции про любовные романы, — буркнула я.
— Может, в них есть правда?
— В любовных романах нет правды. Там только красивые обложки и хэппи-энды, которые в жизни не случаются.
— А ты пробовала?
— Пробовала. Не срослось.
Ира замолчала, и я была ей за это благодарна. Мне не хотелось вспоминать. Не хотелось говорить про то, как меня бросили через SMS. Как я сидела в пустой комнате и плакала, а потом решила, что больше никогда никому не позволю приблизиться. Два года прошло, а шрам остался. Глубокий, под кожей, невидимый для посторонних, но ноющий в тихие ночи.
Стас каким-то образом нашёл этот шрам. И надавил. Не специально — он не знал, — но надавил.
И теперь я защищалась так отчаянно, потому что боялась не его. Я боялась себя. Своей уязвимости. Своей готовности поверить.
После пары по древнерусской литературе, где я отвечала на «отлично» и даже не заметила, как Семёнова похвалила мой анализ образа Ярославны, я вышла из аудитории последней. Ира увязалась за мной, но я отправила её в столовую — есть хотелось невыносимо, но ещё больше хотелось побыть одной.