Страница 11 из 74
— Э-э-э, — протянул он. — Заказ оплачен?
— Нет! — рявкнула я громче, чем планировала. — Не оплачен. Я плачу сама.
— Я уже сказал, — спокойно произнёс Стас, — запиши на меня.
— Вы не можете так просто взять и оплатить мой заказ, — я повернулась к нему всем корпусом, забыв про Диму и про очередь, которая начала собираться сзади. — Мы не знакомы. Я не просила. И вообще, это неприлично.
— Что именно неприлично? — Стас приподнял бровь. — Заплатить за кофе девушке?
— Когда девушка не давала на это согласия — да, неприлично. Даже больше. Это называется навязывание.
— Навязывание — это если бы я влил тебе кофе в рот насильно, — возразил он со смешком. — А я просто прошу баристу сделать доброе дело.
— Дима, не смей пробивать его карту, — сказала я, глядя прямо на баристу.
Дима поднял руки в жесте «я тут ни при чём» и отошёл на шаг от кассы.
Стас вздохнул. Громко, преувеличенно, как актёр на сцене. Убрал карточку обратно в карман джинсов.
— Ты всегда такая упрямая?
— Я всегда такая, когда кто-то пытается нарушить мои границы, — отрезала я и протянула свою карту Диме. — Проведите, пожалуйста.
Дима с облегчением провёл оплату. Протянул мне чек и начал готовить заказ.
Я взяла чек, сунула его в карман и отошла от стойки, надеясь, что на этом инцидент исчерпан.
Но Стас не отставал.
Он взял свой заказ — он успел что-то заказать, пока я боролась за независимость, какой-то чёрный кофе без ничего — и пошёл за мной к свободному столику у окна.
— Здесь занято, — сказала я, садясь.
— Здесь много места, — ответил он и сел напротив.
Я уставилась на него. Он смотрел на меня. Молчание затягивалось.
— Вы невыносимы, — сказала я наконец.
— Я слышал это раньше. Вчера, кажется. Или позавчера.
— И вы не устали?
— От тебя? — Он сделал глоток кофе, поморщился — слишком горячий — и поставил чашку на стол. — Нет. Пока нет.
Я отвернулась к окну. На улице моросил дождь — мелкий, противный, который не вымачивает до нитки, но пробирает до костей. Люди шли с поднятыми воротниками, кто-то прятался под зонтом, кто-то бежал, прикрывая голову сумкой. Обычная московская осень.
— Зачем вы это делаете? — спросила я, не глядя на него.
— Что именно?
— Преследуете меня. Платите за мой кофе. Пишете записки. Ждёте в коридорах. Зачем?
— Я думал, это очевидно, — тихо сказал он.
— Мне ничего не очевидно.
Я повернулась к нему. В его глазах — серых, с тёмным ободком — не было той лёгкой насмешки, которая обычно бесила меня. Было что-то серьёзное. Взрослое.
— Ты мне нравишься, — сказал он просто. — Очень. С первого момента, как я тебя увидел на дороге. Ты стояла под дождём, мокрая, злая, с этим рюкзаком, который съезжал с плеча, и ты так здорово меня послала… Я тогда подумал: вот это девушка. Не притворяется. Не улыбается, потому что надо. Живая. Настоящая.
— Вы меня не знаете, — повторила я старую песню.
— Так дай узнать, — он подался вперёд, положив локти на стол. — Я не прошу у тебя любви до гроба. Я не прошу встречаться, выходить замуж или рожать детей. Я прошу одного — одного разговора. Нормального, спокойного, без твоих «отойдите» и «пошли вы». Пятнадцать минут. Полчаса. Ты можешь себе это позволить?
Я смотрела на него. На его лицо — с чёткими скулами, со шрамом над бровью, с тёмными ресницами, которые сейчас, в свете неоновой лампы над столиком, отбрасывали тени на щёки. На его руки — большие, с длинными пальцами, одна обхватывала чашку, другая лежала на столе ладонью вверх. Как приглашение.
— Я боюсь, — сказала я тихо.
Это вырвалось само. Без разрешения. Без цензуры. Просто вылетело из того места, которое я прятала глубоко внутри.
Стас не улыбнулся. Не спросил «чего». Он просто кивнул, как будто понял.
— Я знаю, — сказал он. — Ты поэтому бегаешь.
— Я не бегаю.
— Бегаешь, — мягко повторил он. — И я не знаю от чего. Ты мне не рассказывала. Но я вижу. Ты смотришь на меня как на опасность. Как на бомбу, которая вот-вот взорвётся. Я не бомба, Олеся.
— Откуда вы знаете?
— А ты проверь, — предложил он. — Потрать полчаса. Если я взорвусь — скажешь «я же говорила», и я уйду навсегда. Честное слово.
— У вас есть честное слово?
Он помолчал секунду, а потом медленно, не торопясь, снял с мизинца кольцо — я и не заметила, что на нём было кольцо, простое, серебряное, — и положил его на стол между нами.
— Это кольцо моей матери, — сказал он. — Она умерла три года назад. Я никогда его не снимаю. Никогда. Если ты думаешь, что я способен наврать тебе, держа в руках её память, — пожалуйста, не верь.
Я смотрела на кольцо. Простое серебряное кольцо, без камней, без гравировки, слегка потёртое от времени. Оно лежало на глянцевой поверхности столика и отражало свет лампы.
Дорогой выкуп за полчаса разговора.
Очень дорогой.
— Уберите, — сказала я.
— Сначала ответь, — он не тронул кольцо.
— Сначала уберите, а потом я подумаю.
— Ты всегда так торгуешься?
— Я не торгуюсь. Я устанавливаю правила.
Он улыбнулся. На этот раз другой улыбкой — не той, уголковой, ироничной, а открытой, почти мальчишеской. Надел кольцо обратно.
— Хорошо, — сказал он. — Твои правила. Я согласен.
— Я ещё ничего не обещала.
— Но подумаешь?
Я взяла свой латте, который успел остыть, сделала глоток. Сироп показался слишком сладким, но я не жаловалась.
— Подумаю, — сказала я наконец. — Но не сегодня.
— А когда?
— Вы всегда такой нетерпеливый?
— Только когда дело касается того, что я хочу по-настоящему.
Я фыркнула.
— Вы так говорите, будто я — вещь. Которую можно хотеть.
— Ты не вещь, — ответил он, и голос его стал вдруг серьёзным. Совсем. — Ты человек. Которого я хочу узнать. Есть разница.
— И какая?
— Вещь можно купить, украсть, получить силой. А человека — только заслужить. И я готов заслуживать. Сколько понадобится.
Я замолчала.
Внутри меня шла битва. Одна часть — та, что строила стены — кричала: «Не верь! Это слова, просто слова! Все мужчины одинаковые, они говорят красиво, а потом уходят, оставляя тебя с разбитым сердцем и кучей обещаний, которые никогда не сбудутся». Другая часть — та, что замерла, когда он положил на стол кольцо матери — шептала: «А что, если он другой? Что, если он действительно готов ждать? Что, если это твой шанс?»
Я не знала, кто из них прав.
Я не знала вообще ничего.