Страница 64 из 67
Эпилог
Год спустя…
Я проснулась от того, что кто-то дышал мне в затылок. Тёплое, ровное дыхание, знакомое до каждой чёрточки, до каждого шороха. Эдвудс. Конечно, он. Кто же ещё? Кошка давно перестала спать с нами — ещё когда мы починили диван и она поняла, что места на подушках больше нет. Точнее — не кошка.
Кот.
Да, удивительное дело. Наша кошка, безымянная чёрная с белым пятном на ухе, которая прожила со мной пять лет и ещё год с нами двоими, вдруг… перестала быть кошкой. В смысле, она не превратилась в кота. Просто мы поняли, что всю жизнь называли её «девочкой», а она, оказывается, была мальчиком. Толстым, ленивым, наглым мальчиком, который требовал рыбу три раза в день и спал на подоконнике, загораживая солнце.
— Он не толстый, — сказал Эдвудс, когда я впервые озвучила эту мысль. — Он пушистый.
— Он весит восемь килограммов.
— Это мышечная масса.
— Какая мышечная масса? Он спит двадцать часов в сутки.
— Мышечная масса сна. Это очень энергозатратно.
Я закатила глаза. Кот согласно зевнул.
Сейчас он спал на подоконнике — уже не загораживал солнце, потому что солнца не было. Осень в этом году выдалась ранней — листья пожелтели ещё в августе, дожди начались в сентябре, и теперь, в октябре, за окном моросил холодный, мелкий дождь, какой бывает только в предзимье.
— Вставай, — сказала я, толкая Эдвудса в бок. — Скоро восемь. У тебя лекция.
— Не надо лекции, — пробормотал он, не открывая глаз. — Студенты сами всё знают.
— Студенты ничего не знают. Поэтому ты учитель.
— Я преподаю огонь. Зачем учителю огня вставать рано?
— Чтобы не поджечь библиотеку.
— Я ни разу не поджигал библиотеку.
— А ковёр?
— Ковёр был случайно.
Я усмехнулась. Ковёр — это была история. Примерно полгода назад, когда мы уже привыкли друг к другу и перестали бояться случайных прикосновений, Эдвудс решил устроить мне сюрприз. Он хотел зажечь камин с помощью магии — красиво, с фейерверком. Но что-то пошло не так — искра попала на ковёр, и старый, бабкин, доставшийся мне по наследству ворсистый палас загорелся моментально.
Я потушила его ведром воды. Эдвудс стоял посреди гостиной с видом нашкодившего кота — такого же, как наша (нашего) толстого ленивца.
— Прости, — сказал он.
— Ты идиот, — ответила я.
— Я знаю.
— Ковру сто лет. Он был бабкин.
— Я куплю новый.
— На что? У тебя нет денег.
— Найду.
Он нашёл. Через месяц. Притащил огромный, пушистый, персидский — с длинным ворсом, нелепым узором и ценой, которая превышала мою месячную выручку.
— Где ты взял деньги? — спросила я.
— Продал учебник по проклятологии.
— Кому?
— Букинисту.
— Ты любил эту книгу.
— Я люблю тебя больше.
Я тогда не удержалась — поцеловала его прямо на новом ковре, прижавшись спиной к дверному косяку. Кот наблюдал с подоконника. Недовольно. Как будто мы мешали ему спать.
— Эдвудс, — сказала я сейчас, пытаясь вылезти из кровати. — Восемь часов.
— Не верю.
— Посмотри на часы.
— У нас нет часов.
— Есть. Вон те, настенные. Они показывают восемь.
— Они сломаны.
— Они тикают. Значит, не сломаны.
— Тиканье — это не показатель. Мой отец тикал, но был сломан.
Я засмеялась. Он открыл глаза.
Его глаза — янтарные, тёплые, с маленькими морщинками в уголках, которых не было год назад. Год — много. Год — мало. Год — это столько, чтобы привыкнуть, и столько, чтобы не привыкнуть никогда.
— Доброе утро, — сказал он.
— Доброе.
— Ты красивая, даже когда спишь.
— Я не спала. Я пыталась тебя разбудить.
— Это одно и то же.
— Нет. Разное.
Он потянулся, сел, провёл рукой по волосам, которые за ночь превратились в воронье гнездо.
— Хочешь, я заварю чай? — спросил он.
— Ты опять перегреешь воду.
— Не перегрею.
— В прошлый раз ты расплавил чайник.
— Чайник был старый.
— Чайнику было три месяца.
— Он был плохо сделан.
— Его делал гном.
— Гномы не умеют делать чайники. Они умеют делать мечи.
Я вздохнула. Спорить с ним по утрам было бесполезно. Он упрямый, как наш кот, который, кстати, проснулся и теперь требовал рыбу.
— Кот хочет есть, — сказала я.
— Кот всегда хочет есть.
— Покорми его.
— Покорми сама.
— Я встаю позже.
— Ты уже встала.
— Я лежу.
— Ты сидишь.
Это была правда. Я сидела на кровати, обняв колени, и смотрела в окно. Дождь — мелкий, холодный — стучал по подоконнику. Кот мявкнул. Эдвудс натянул штаны и пошёл на кухню.
Я смотрела ему вслед. Широкие плечи, чуть сутулая спина, шрамы на лопатках — те, что я видела в первый раз, когда он мылся в моей маленькой ванне и уронил мыльницу. Год назад. Целая жизнь.
Лавка внизу открывалась в девять. Я успевала привести себя в порядок, спуститься, перебрать травы, приготовить зелья — те, что были нужны клиентам. Клиентов стало больше — не в десять раз, но заметно. Слух о том, что ведьма с Карнизной продаёт не только яды, но и лечебные снадобья, разошёлся по городу. Теперь ко мне заходили не только те, кто хотел кого-то отравить, но и те, кто хотел вылечиться. Старушки с артритом, молодые матери с младенцами, пьяницы, которые обещали завязать.
— Ты стала добрее, — сказал как-то Эдвудс.
— Я не стала добрее. Я стала практичнее. Яды приносят меньше денег, чем лекарства.
— Ты врёшь.
— Я бизнес-вумен.
— Ты — человек, который научился доверять.
Я не ответила. Потому что он был прав. Доверять — это было самое трудное. Не проклятие. Не кинжал. Не брат, который так и не вернулся (может, и к лучшему). А доверие. Ему. Миру. Себе.
На кухне звякнула посуда. Эдвудс что-то уронил — то ли чашку, то ли ложку.
— Я ничего не ронял! — крикнул он.
— Я не спрашивала!
— Ты думала!
— Я думала, что ты уронил кота.
— Кот на подоконнике.
— Кот голодный.
— Я его кормлю!
Я спустилась на кухню. Кот сидел на столе, наглый, довольный, и вылизывал лапу. Эдвудс стоял у плиты — заварка, кипяток, две кружки. Одна с мятой, другая — с ромашкой.
— Ты всё ещё пьёшь ромашку, — сказал он, протягивая мне кружку.
— Ты всё ещё пьёшь мяту.
— Я привык.
— А я — нет.
— Но пьёшь.
— Потому что ты завариваешь.
— А я завариваю, потому что ты пьёшь.
Мы чокнулись кружками. Кот мяукнул, требуя рыбы.
— Покорми сначала кота, — сказала я.