Проклятые любовью

Глава 20

На кухне пахло чесноком, тимьяном и чем-то ещё — тем, что я не умела называть, но что появлялось всякий раз, когда я готовила не для себя. Для него. Для нас.

Я стояла у плиты, помешивала соус в старой чугунной кастрюле — бабкиной, с облупившейся эмалью. Внутри булькало мясо, которое я достала из погреба — последний кусок, бережёный для особого случая. Я не знала, какой случай мог быть особеннее, чем этот. Вечер. Он. Мы. Дом.

Эдвудс сидел за столом и чинил кошачью игрушку — мышку из обрезков кожи, которую кошка порвала вчера. Он делал это с серьёзностью, недостойной такого пустяка — сосредоточенно, аккуратно, вдевая нитку в иголку (мою, для трав, потому что своих у него не было).

— Ты умеешь шить, — сказала я, не оборачиваясь.

— Умею. — В его голосе слышалась усмешка. — В Ордене учили всему. Даже штопать носки.

— Лорды не штопают носки.

— Отставные — да. Им приходится экономить.

Я улыбнулась, хотя он не видел. Соус булькал, мясо шкварчало, где-то на крыше ворковал голубь. Обычный вечер. Такой, каких у меня не было семь лет. Потому что семь лет я не готовила для двоих. Потому что семь лет я не ждала, что кто-то придёт домой.

— Агнесса, — сказал он.

— М?

— Ты сегодня улыбаешься чаще, чем обычно.

— Это чеснок.

— Чеснок не вызывает улыбок.

— Вызывает, если его много.

Он не ответил. Я слышала, как он встал, как отодвинул стул, как шагнул ко мне. Не обернулась. Я боялась того, что увижу в его глазах. И того, что он увидит в моих.

— Агнесса, — повторил он. Теперь ближе. Вдох — за моей спиной.

— Что?

— Можно я встану рядом?

— Ты уже встал.

— Можно ближе?

Я молчала. Он шагнул. Теперь я чувствовала тепло его тела — сквозь рубашку, сквозь воздух, сквозь всё, что было между нами раньше и чего не стало теперь.

— Я несу ужин, — сказала я, чтобы сказать хоть что-то. — Не мешай.

— Я не мешаю. Я помогаю.

— Чем? Дышишь мне в затылок?

— Согреваю. У тебя спина замёрзла.

— У меня не замёрзла спина.

— Замёрзла. Я чувствую.

Он придвинулся ещё ближе — почти вплотную. Я замерла. Соус перестала мешать. Мясо перестало шкварчать. Всё затихло — даже голубь на крыше.

— Эдвудс, — сказала я.

— Что?

— Я сейчас уроню кастрюлю.

— Не уронишь. Я подхвачу.

— Ты не умеешь готовить.

— Зато умею ловить.

Я повернулась.

Мы стояли лицом к лицу. Расстояние — ладонь. Вдох — один на двоих. В его глазах — янтарные, сейчас тёплые, как огонь в камине — я видела не проклятие, не магию, не жалость. Я видела его.

— Эдвудс, — сказала я.

— Агнесса.

— Не называй меня так.

— Агнесса, — повторил он. — Если я тебя поцелую, это будет фальшивка?

Я молчала. Сердце колотилось где-то в горле. В голове шумело — не магия, не проклятие, а то, что бывает, когда стоишь на краю и не знаешь, прыгнуть или вернуться.

— Это будет глупо, если нет, — сказала я.

— То есть?

— То есть, если ты меня поцелуешь, а я не отвечу — это будет фальшивка. Если отвечу — нет.

— А ты ответишь?

— Не знаю. Проверь.

Он наклонился. Я приподнялась на носки. Наши губы встретились — неловко, почти случайно. Мы ударились носами. Он усмехнулся. Я — тоже.

— Во второй раз, — сказал он. — Внимательнее.

— Внимательнее.

Он поцеловал снова — медленнее, мягче, осторожнее. Его губы были тёплыми, чуть солоноватыми — может, от пота, может, от слёз, которых я не замечала. Я положила ладони ему на грудь — чувствовала, как бьётся сердце. Так же часто, как моё.

— Агнесса, — прошептал он мне в губы.

— М?

— Ты пахнешь чесноком.

— Имбирём.

— И чесноком.

— Не критикуй.

Он улыбнулся — и я почувствовала эту улыбку кожей, губами, каждым нервом, который не спал семь лет.

— Я не критикую. Я констатирую.

— Ты всегда констатируешь.

— Потому что боюсь признаться.

— В чём?

— В том, что люблю тебя.

Он сказал это — не в первый раз, но в первый — так. Просто. Без надрыва. Без клятв. Как будто это было самым обычным делом на свете.

— Я знаю, — сказала я.

— Ты не можешь знать.

— Могу. Потому что я тоже.

Мы снова поцеловались. На этот раз — не отрываясь. Долго, жадно, как будто боялись, что завтра этот мир исчезнет и останутся только мы — голые, настоящие, беззащитные.

Сзади треснула половица.

— Кошка, — сказал Эдвудс, не отрываясь.

— Она всегда там, где её не ждут.

— Как я?

— Как ты.

Кошка фыркнула, спрыгнула с половицы и ушла. Мы слышали, как её лапы застучали по лестнице — наверх, в спальню, подальше от нашей глупости.

— Даже она нас стесняется, — сказал он.

— Она нас ревнует.

— К кому?

— Ко мне. К тебе. К тому, что я готовлю ужин не для неё.

— Ты готовишь для меня?

— Я готовлю для нас.

Он снова поцеловал меня — в лоб, в щёку, в уголок губ. Я смеялась — тихо, счастливо, как не смеялась семь лет.

— Ужин сгорит, — сказала я.

— Пусть горит.

— Мясо дорогое.

— Я куплю новое.

— На что? У тебя нет денег.

— Найду.

— Ты не умеешь искать деньги.

— Зато умею любить тебя.

Я отвернулась к плите. Выключила огонь. Соус успел загустеть, мясо — пропариться. Всё было готово. Мы — тоже. Но не ужин.

— Садись, — сказала я. — Есть будем.

— А поцелуи?

— После.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Он сел. Я поставила тарелки — бабкины, с синим ободком, которые берегла для гостей. Гостей у меня не было семь лет. Теперь был один. Не гость. Свой.

Мы ели молча. Но молчание было не тяжёлым — тёплым, как плед. Я смотрела на него — он жевал, изредка поглядывал на меня, улыбался уголками губ. Красивый. Не лордской красотой, а своей — той, что делает обычного человека необычным в твоих глазах.

— Вкусно, — сказал он.

— Врёшь.

— Не вру. Я три дня не ел горячего. Всё было вкусно.

— Но особенно?

— Особенно — то, что ты готовила.

— Я всегда готовлю.

— Для меня — по-другому.

— Как?

— С любовью.

Я покраснела. Он заметил — и усмехнулся.

— Не смейся, — сказала я.

— Не смеюсь. Констатирую.

— Ты всё констатируешь.

— Потому что ты всё отрицаешь.

— Что я отрицаю?

— Что я тебе нужен.

— Ты мне нужен.

— Скажи это без гнева.

— Ты мне нужен, — повторила я. Теперь тихо. Почти шёпотом.