Проклятые любовью

Глава 1

Сознание возвращалось медленно, как незваный гость, который знает, что его не ждут, но всё равно лезет в дом через чёрный ход.

Сначала была темнота. Не та пустая, мирная темнота сна, а густая, вязкая, с привкусом железа во рту и тупой пульсацией в правом боку. Потом появились звуки — отдалённые, словно через толщу воды: капли дождя за окном (где окно? где дождь?), скрип половиц, чьё-то дыхание. Не моё. Рядом.

Потом запахи. Травы. Сухие, терпкие, вперемешку с чем-то сладковатым — мёд? ваниль? и ещё отчётливый, резкий аромат перечной мяты. И дым. Чуть-чуть, как после потушенной свечи.

И только потом — боль.

Она пришла не одна. Ворвалась в правое плечо, прострелила бок, отозвалась в каждой косточке липкой, противной волной. Я попытался пошевелиться — и пожалел об этом. Всё тело было как один сплошной синяк.

— О, живой, — раздался голос. Женский. Близко. С ноткой удивления, смешанного с раздражением. — А я уже начинала сомневаться.

Я открыл глаза.

Сначала — размытые пятна, цветные кляксы, как в дешёвом магическом калейдоскопе. Потом изображение сфокусировалось, и я увидел потолок. Старый, с трещинами, по которым когда-то прошлась рука неумелого штукатура. Вместо люстры — кованый крюк с засохшей каплей воска. И ни одной магической лампы — только свечи в подсвечниках на стенах.

Где я?

Память возвращалась неохотно, клочьями. Переулок. Дождь. Удар в бок — отточенный, профессиональный, с чёрным проклятием на лезвии. Второй удар — в плечо, когда я уже падал. И глаза. Чьи-то глаза надо мной. Янтарные? Или серебряные?

Я повернул голову — осторожно, чтобы не скрутить шею. И увидел её.

Женщина сидела на стуле рядом с кроватью (не кроватью — диваном, разложенным и застеленным старым, но чистым бельём). В руке она держала ложку. Другую руку — с миской. В миске была каша. Гречневая. С маслом.

Она ела. Прямо передо мной. Тыкала ложкой в мою сторону, когда говорила, как будто я был не раненым пациентом, а неудобной мебелью, которую она пока не решила выбросить.

Я воззрился на неё. Она — на меня.

Внешность у неё была… необычная. Не красивая в привычном смысле — не та кукольная, сладкая красота, которую любят при дворе. Нет. Лицо — острое, скуластое, с лёгкой асимметрией: левый глаз чуть выше правого. Брови — тёмные, широкие, с изломом, как у птицы, готовой взлететь. Глаза. Зелёные. Нет — серо-зелёные, с золотыми крапинками. Цвета мха после дождя.

Волосы — рыжевато-каштановые, собраны в небрежный пучок на затылке, но несколько прядей выбилось и падало на лицо.

На ней была простая рубашка из грубого льна, широкие штаны с заплаткой на колене и шерстяная безрукавка — все в пятнах, которые могли быть чем угодно: от травяных настоев до крови.

Моей крови? Возможно.

— Ты где? — спросил я. Голос прозвучал хрипло, как скрип несмазанной петли.

— У себя дома, — ответила она, зачерпывая новую порцию каши. — В своей постели. Точнее, на своём диване. И просыпайся уже окончательно, а то мне надоело сидеть с тобой как с растением. Мне вообще не нравится сидеть на месте. И каша стынет.

Я медленно сел — насколько позволяли раны. Бок взорвался болью. Я зашипел сквозь зубы, но удержался, не упал. Слабость была дикая — так бывает, когда теряешь много крови и магии.

— Не дёргайся, — велела она без особого участия. — Я зашила тебя, но не настолько хорошо, чтобы ты скакал по комнате. И не благодари. Я ещё не решила, радоваться или жалеть, что ты выжил.

Я посмотрел на неё долгим взглядом. Она смотрела в ответ — спокойно, даже нахально, без тени смущения или страха. Для женщины, которая привела к себе домой незнакомого мужчину с колотыми ранами, она выглядела чересчур расслабленной.

— Кто ты? — спросил я.

Она доела кашу. Поставила миску на пол. Вытерла ложку о рукав (я отметил этот жест — небрежный, хозяйственный, «я тут главная и делаю что хочу»).

— Хозяйка этого дома, — сказала она. — Та, кто вытащила тебя из лужи крови и не дала сдохнуть. Та, кто зашила твои дыры и потратила на тебя три флакона крови-останавливающей. Та, кто сейчас задаёт вопросы. А ты — отвечаешь. Понял?

В её голосе не было угрозы. Не было и доброжелательности. Обычная деловая интонация, как на рынке: «почём яд, почём корень, скидку дашь?».

Я помолчал. Она ждала.

— Эдвудс, — сказал я наконец. — Эдвудс Файренс.

— Файренс? — она чуть приподняла бровь. — Огненный орден, седьмой круг?

— Ты знаешь Орден?

— Знаю, что они любят жечь то, что не понимают. И что у них плохая репутация среди тех, кто не носит мундир. — Она скрестила руки на груди. — Полное имя. Ты не простой солдат, лордик.

Я хотел было солгать, но понял, что сил на ложь нет. И смысла — тоже. Если она хотела меня убить, могла бы не зашивать.

— Эдвудс Файренс, — повторил я. — Лорд третьего ранга. Отставной.

— Отставной? — она хмыкнула. — В тридцать лет? Тебя выгнали?

— Вышел сам.

— И сразу получил нож в бок. Удачный выход.

Она не скрывала сарказма. Я почувствовал привычное раздражение — на её тон, на эту ситуацию, на слабость в теле. Но промолчал. Потому что она была права. И потому что сейчас меня волновало кое-что другое.

— Кинжал, — сказал я. — Где он?

Она помолчала. Глаза сузились.

— Какой кинжал?

— Не притворяйся. Рядом со мной в переулке. Кинжал с рунами. Чёрный. — Я говорил быстро, на одном дыхании, пока хриплый голос не подводил. — Ты должна была его видеть. Он опасен. Где он?

— Опасен? — Она наклонила голову, как любопытная птица. — Чем именно?

— Это проклятый артефакт. — Я сделал паузу, пытаясь подобрать слова. — Любовное проклятие. Если его коснуться — оно активируется. Связывает двух людей. Заставляет… — я запнулся, потому что говорить об этом вслух было унизительно, — … испытывать ложную близость.

Она смотрела на меня. Ни удивления, ни страха. Только лёгкое любопытство, смешанное с чем-то ещё — с оценкой, что ли. Как будто она решала, стоит ли мне верить.

— Ты касался его? — спросила она.

— Нет. Я знаю, что это за артефакт. Я нёс его, чтобы уничтожить. Но меня перехватили.

— Кто?

— Не твоё дело.

— Моё, если этот кинжал лежит сейчас в моём доме.

В комнате повисла тишина. Только дождь за окном — да, определённо дождь, я слышал его — и треск свечей. Я смотрел на неё. Она смотрела на меня.

— Он у тебя, — сказал я не вопросом — утверждением.

— Допустим, — ответила она.

— Ты его коснулась.

— Допустим.

— Чёрт.